— Зачем эти напрасные мольбы, дорогая? — прервал её Кастор, театральным жестом поднося руку ко лбу. — Ведь мы всего лишь жалкие, бесправные рабы, — продолжал он обиженным тоном, изобразив на лице стоическое смирение. — Все мы, греки, сирийцы, египтяне — побеждённые и покорённые народы, в цепях прошедшие под триумфальными арками квиритов[9], склонившиеся перед тиранической волей римских завоевателей…

— Опять затянул старую филиппику, Кастор! Хватит! — с раздражением прервал его Аврелий. — Ты богаче иных всадников[10], а у Нефер гардероб, который могут позволить себе лишь немногие знатные матроны!

Египетская рабыня между тем начала осторожно поглаживать напряжённую шею хозяина, отчего тот вскоре ощутил приятнейшую истому, которая постепенно разливалась по всему телу, так что первоначальная непреклонность Аврелия, похоже, смягчалась и отступала.

Кастор снова наполнил чашу вином и передал её в ловкие руки служанки, заверив патриция:

— Глаук понравится тебе, вот увидишь…

II ЗА ТРИ ДНЯ ДО ЯНВАРСКИХ ИД

II

ЗА ТРИ ДНЯ ДО ЯНВАРСКИХ ИД

Аврелий и Кастор остановились в крытой галерее, чтобы перевести дух.

— Боги, да сколько же можно лить! Зевс Громовержец, ниспосылающий дождь, наверное, опять набил карманы подношениями жрецов! — воскликнул секретарь, когда, передохнув, они снова побежали со всех ног, желая поскорее укрыться от проливного дождя.

Очередная гроза застала их у самого входа на невольничий рынок, но и этих нескольких шагов хватило, чтобы они насквозь вымокли.

Несмотря на ненастную погоду, на рынке стояла невероятная суета. Дело в том, что предводитель рейнских легионов выставил на продажу очень много германцев, захваченных во время схватки на границе, как раз в тот момент, когда с Востока сюда доставили новую партию персов, а от предыдущих торгов оставалось ещё немало нераспроданных эфиопов.

Аврелий и Кастор прождали два часа, когда, наконец, аукционист объявил лот переписчиков. За это время они успели вдоволь насмотреться на выставленных на продажу галлов, македонцев, иллирийцев[11] и большую группу британцев. Впрочем, после недавних завоеваний Клавдия эти последние, из-за своей многочисленности, лишь сбивали цены на рынке.

Патриций задумчиво осматривался, невольно спрашивая себя, что бы он чувствовал, оказавшись на месте кого-либо из этих рабов. Лично он бы скорее покончил с собой, чем согласился так жить, но далеко не все были готовы на подобный поступок.

Рабство в Риме вообще не считалось чем-то нестерпимым и ужасным, — даже всемогущие советники императора Паллант и Нарцисс[12] были рождены в неволе.