– Мы им “Ура!”, а они нас давят…

“Давят? – переспросил Виктор мысленно, но, может быть, и в голос, и ледяной поток яростной тоски залил душу. – Как это давят?” – “А как стреляют, так и давят”, – ответил сам себе.

Надо было или умирать, или выбираться.

Он пополз опять, стараясь забирать вправо, чтобы достичь края рощи, а там уже – ломануться отсюда.

– Внимание! Всем разойтись! Внимание! Открываем огонь!

Трах-тах-тах-тах, трах-тах-тах-тах!

Ближе к улице людей попадалось всё больше; в основном стояли во весь рост, некоторые образовывали группки и что-то запальчиво обсуждали.

“Почему они не уходят?”

Ползти стало стыдно. То и дело спрашивали: “Ранен, что ли?” Он встал и, пригибаясь, двинулся перебежками от дерева к дереву, сторонясь компаний.

“Зачем они остаются? Кому они что докажут?”

Больше не стреляли. Впереди с опушки просматривалась пустая улица, и темнело тело на бледной зебре пешеходного перехода. Ветерок зашевелил дымчатые волосы.

“Волосы! Журналист? Он? – Лицо разглядеть не удавалось. Виктор, замерев, стоял и смотрел, как ветер играет волосами. – Всё, уходить!”

Сзади послышался разговор на повышенных тонах.

“Не уходят… Вот это чудо. Чудо… А я уйду… Отдохну… А война… война только началась…”

– Братан! – раздалось за спиной.

Поравнявшись с ним, из рощи вывалились трое. Двое, запыхавшись, тащили за руку и за ногу третьего, провисшего, как матрас.

– Выручай! – выдохнул парень в темной куртке.

– Куда вы его?

– Вперед, – выдохнул парень в светлой куртке, – там машина есть.

Нога была причудливо вывернута, с задранной штаниной, вся в крови и без ботинка. Виктор крепко схватил раненого за руку, и они, как могли, побежали.