– Жди здесь, Тедди. Не двигайся.

Пока я несу террариум из спальни, у меня нет возможности зажать уши руками, чтобы не слышать поросячьих звуков, доносящихся из-под маминой двери. Я осторожно опускаю его на ковер в гостиной.

– Та-да!

Тедди выпучивает глаза, бросает малышку на диван, как надоевшую игрушку, и садится на колени возле стеклянного ящичка – отмытый после пожара, он снова сверкает, только на петлях осталось немного сажи. Тедди заглядывает внутрь, широко раскрыв глаза и улыбаясь. Малышка издает радостный булькающий звук.

– Играешь в кукольный домик, Тедди? – Мы вздрагиваем, услышав голос Дона. Тот стоит в дверях и выглядит так, будто пробежал десять миль. Волосы торчат в разные стороны, на скулах красные пятна румянца.

Леснушка дергает ножками на диване. Тедди отползает от террариума, делая вид, что ему не интересно.

– Я ждал тебя. Чтобы пойти стрелять. Как настоящий мальчик.

Дон подходит к столику с напитками, наливает себе виски и выпивает залпом.

– Так-то лучше.

Над головой слышится шум – мама открыла краны в ванной. Тедди вскакивает с места:

– Я пойду собираться. Длинные штаны надевать?

Дон салютует ему бокалом:

– Ты быстро учишься.

Я закрываю дверь, чтобы Тедди ничего не услышал, и поворачиваюсь к Дону, скрестив руки на груди.

– Ты хочешь, чтобы мама от нас ушла! Тедди мне все рассказал.

– Ты, Гера, настоящая бунтарка. – Он даже ничего не отрицает.

– Ты не имеешь права указывать ей, что делать!

– Поверь, никто не указывает твоей матери, что делать. Кроме этого деспота, твоего отца.

– У нас было все хорошо, пока ты не приехал. – Мой голос дрожит. – У нас и у малышки.

Дон раздраженно косится на диван – Леснушка хнычет и царапает себя по щекам. Он снова переводит взгляд на меня, и его глаза опасно поблескивают, голубые, как стеклянные шарики Тедди, и такие же жесткие.

– Если у вас все было так хорошо, почему ты соврала матери, Гера? Зачем прятала от нее вещи? Не хочешь рассказать, что ты сделала с моим письмом?

Мой рот открывается и закрывается. Значит, мама все же не спала в ту ночь, когда я сидела у ее кровати в сумраке и шепотом делилась сокровенным. Мир накреняется. Она, наверное, меня ненавидит. Дон подходит ближе:

– И чем же ты, сплошное разочарование, а не дочь, могла осчастливить свою мать, Гера? Расскажи мне. – Он заносит руку.

Я понимаю, что он ударит меня, как ударил маму, но отказываюсь отступать. Я сжимаю руки в кулаки, скалю зубы и рычу, готовая дать отпор. Но, к моему изумлению, вместо удара Дон поглаживает меня по щеке, и это намного хуже.

– Гера, я поделюсь с тобой секретом. – Он смахивает с моего лица отросшую челку. – Твоя мама сама предложила побег. Не я.

Я пинаю его – будто срабатывает рефлекс. Попадаю в голень. Потом еще раз, между ног, по яйцам. Дон ревет, схватившись за пах.

– Ах ты, маленькая жирная…

Он прет на меня, раскинув руки, словно пытается поймать курицу во дворе, но я прячусь за креслом. Дон снова кидается ко мне. Я перепрыгиваю за другое кресло. Он большой, медленный и неуклюжий.

– А еще называешь себя охотником! – дразню я.

Малышка на диване издает булькающий звук, как будто она тоже смеется.

Все происходит как в замедленной съемке. Только что Дон пытался отдышаться, уперев руки в колени, а в следующую секунду уже изо всех сил обрушивает правую ногу на беззащитную цель, а я ничего не слышу, кроме собственного крика:

– Нет!

36 Сильви

36

Сильви

– МНЕ БЫ ОЧЕНЬ хотелось знать, что случилось дальше, вот и все, – сонно произносит Энни, как будто мы не можем решить, стоит ли посмотреть еще одну серию на «Нетфликсе». – Ну, кто все-таки погиб в лесу в тот день. И почему.

– Мне тоже. – Я зеваю. Челюсть щелкает.

Шоссе несется мимо. У меня устали глаза, огни начинают размазываться. Ужасно хочется затуманить себе мозг огромным бокалом прохладного белого вина. Лондон уже сверкает в отдалении. Мы почти дома.

– Но, пожалуй, все это было очень давно. – Она отрешенно вздыхает.

– Очень, – твердо говорю я.

Не хочу, чтобы лесные тайны проросли в беременном теле Энни, как микроскопические споры грибов. Я хочу напитать ее хорошими, радостными мыслями. Поэтому не признаюсь, что какая-то часть меня осталась среди сырых мощеных улочек Хоксвелла и что прошлое не кажется мне таким уж далеким. И что я до сих пор чувствую смутный запах леса, стоит мне пошевелиться, будто он запутался в моих локонах, проник в кожу. Прелые листья. Почва. Смола. Или просто та самая смелая девочка, которая любила карабкаться по деревьям, до сих пор живет во мне, сколько бы я ни старалась задушить ее стразами, комбинезонами и ярко-красной помадой. Сбежала от леса в закулисье модных показов – куда уж дальше, думаю я с улыбкой.

– Ты еще вернешься туда, мам? – неожиданно спрашивает Энни. – В лес?

Прямой вопрос застает меня врасплох.

– Ну, запись для бабушки мы уже сделали, – говорю я, уходя от ответа. Я знаю, что еще вернусь. Я должна. Но только одна.

Я не могу выбросить из головы эту старушку. Мардж. С ней что-то не то. «Она просто копия…» – сказала старушка про Энни, и эта мысль пугает меня намного сильнее, чем труп, обнаруженный в лесу сорок с лишним лет назад.

Каждый раз, когда я случайно включаю «Фейстайм» или делаю селфи без солнечных очков, я заново переживаю шок: передо мной безжалостное объективное свидетельство того, как я теперь выгляжу. Это постаревшее лицо наложилось на мое, отстояв очередь за правом занять свое место. И дело не только в том, что, как и большинство моих друзей за сорок, я прихожу в ужас, видя подтверждение тому, что мне уже не тридцать три. (Чувствую-то я себя на тридцать три!) Дело в этих незнакомых лицах, сменяющих друг друга с годами. Словно поколения незнакомых мне женщин двигаются обратно во времени. Под моей кожей живет история. И под кожей Энни, разумеется.

Мне вспоминается один день в средней школе. У меня на коленке пластырь намного бледнее и розовее моей кожи – в то время были только такие. Шероховатый школьный стул из красного пластика. И страх перед приближением учительницы, которая попросила всех в классе нарисовать свое генеалогическое древо. И, что еще хуже, она наклонилась над моим плечом, дыша на меня запахом кофе, выпитого в учительской, и спросила, на кого я больше похожа, на маму или на папу. При всем классе. На несколько секунд язык перестал меня слушаться. В голове зашумело. Мне стало жарко и стыдно, как будто я должна была сознаться в чем-то, хотя знала, что ничего плохого не сделала. Поэтому я просто сказала: «Я похожа на саму себя». И затолкала это происшествие – и вопрос учительницы – подальше, не вдумываясь. Я никогда не рассказывала об этом маме.

Но теперь я ругаю себя за то, что не задавала вопросов, пока еще была возможность, вместо того чтобы прятаться за маминым нежеланием говорить о тяжелом периоде ее жизни и за своим страхом перед болью, перед чувством ненужности, таким глубоким, что оно может сожрать меня изнутри, если дать ему волю. Наше взаимное избегание разговоров было похоже на заговор и отлично работало, думаю я, когда шоссе замедляется и стопорится на въезде в Лондон.

– В любом случае слушать звуки леса будет приятнее, чем писк больничного оборудования, – говорит Энни.

В ее голосе слышится усталость. Я бросаю на нее взгляд. Она прислонилась головой к окну, прижав густые рыжие волосы – чьи волосы? – к стеклу.

Меня царапает тревога. Вдруг она сегодня переутомилась? Вдруг я поступила безответственно, взяв ее с собой? Вдруг в своем стремлении поддержать Энни и быть более открытой я зашла слишком далеко? Вопросы бурлят в голове.

– Спи. День был долгий.

Глаза Энни мгновенно закрываются, дыхание замедляется. Она кажется такой юной. И я вспоминаю, какая пронзительная любовь охватывала меня, когда я смотрела на нее спящую в детстве – в этот короткий миг покоя, когда я успевала заметить свою любовь и завернуться в нее, как в одеяло. Я и сейчас чувствую то же самое, ничего не изменилось.

Через минуту мой телефон начинает звонить. На приборной панели высвечивается номер. Незнакомый. Точно не больница: я живу в постоянном страхе плохих новостей. Спам? Лучше не буду брать трубку. Потом мне приходит в голову, что это может быть Джейк. Он попросил у меня номер – я не придумала достаточно веских причин, чтобы отказать. Как-то так.

Я бросаю взгляд на Энни, пытаясь определить, насколько она в отключке. Нет, плохая идея. Она будет возмущена. Лучше не отвечать. Он все равно уже понял, что я безнадежно стара.

– Алло?

– Это я, Хелен. У меня к вам предложение.

* * *

Я стою возле дома Хелен в Челси-Мьюз, пытаясь набраться смелости и нажать на кнопку домофона. После вчерашней поездки у меня ноют верхние позвонки, когда я запрокидываю голову, чтобы посмотреть вверх. Домик какой-то кукольный, довольно небольшой – по крайней мере, в сравнении с соседними особняками, – но идеальной формы, с георгианскими окнами и черными подоконниками. Жалюзи закрыты. Три камеры видеонаблюдения крутятся на шарнирах и смотрят на меня мигающими красными глазами. Я нерешительно смотрю на часы, чувствуя себя так, будто за мной следят. Да, если мы правильно все рассчитали, Эллиот с минуты на минуту приедет в мою квартиру.

– Я отправлю его к вашему дому на такси к десяти часам, – сказала Хелен, объясняя, зачем позвонила мне в машине. – А мы в это время могли бы посидеть у меня и обсудить распределение будущих обязанностей. – Это был не вопрос.