Я отшатываюсь, пораженная агрессией на морщинистом лице. Меня охватывает желание сбежать. Я бросаю взгляд на дверь. Три широких шага – и я буду свободна.

– Меня нашли… – начинаю я. Мне трудно произнести вслух при незнакомом человеке то, о чем я всю жизнь не могла говорить даже с близкими друзьями. Слова вянут во рту. – Когда я была маленькой… – предпринимаю новую попытку я. Не получается.

– Что? Я не расслышала. – Она прикладывает руку к огромному уху, выворачивая розоватую раковину ко мне.

– Сильви. – Я снова прячусь туда, где безопасно. – Я Сильви Брум. Много лет назад моя мать одно лето работала няней у местного семейства – у Харрингтонов. Ее зовут Рита. Рита Мерфи.

Лицо Мардж меняется у меня на глазах, будто открывается дверца шкафа, из-за которой начинает сыпаться все его содержимое.

– Вот те раз! – хрипит она. – Неужели Большая Рита?

– Я не слышала, что ее так называли. – Это прозвище вызывает у меня улыбку. В детстве я была в восторге от того, что моя мать великанша. С ней мне было спокойно. – Но она довольно высокая, да.

– Ну и ну. – Мардж потрясенно откидывается на спинку стула.

Нам приносят два скона с солидными порциями джема и сливок. Она смотрит на тарелку таким взглядом, будто она прилетела прямиком из открытого космоса.

– Значит, вы ее знаете.

Она молча кивает.

– Может, еще скажете, что были там домработницей? – произношу я полушутливым тоном. – В особняке Фокскот?

Ее глаза начинают дико вращаться в глазницах. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Значит, так и было. Охренеть, она там точно работала, думаю я.

У меня в ушах шумит кровь.

– Мама была здесь в семьдесят первом.

– В семьдесят первом? – Дверца захлопывается так же быстро, как открылась несколько секунд назад. В глазах Мардж появляется металлический блеск. Крупная челюсть напрягается. – Вы из полиции, да? А вовсе не дочь Риты. – Она с усилием наклоняется, чтобы рассмотреть мои ноги, и кивает, будто убедившись в чем-то. – Дочь Риты была бы выше.

– Я не полицейская. Клянусь вам.

Но уже поздно. Она поднимается, выставив перед собой трость.

– Но вы ведь даже не попили чай.

Мардж хватает скон с тарелки и бросает к себе в сумку. Я хлопаю по столу десятифунтовой купюрой и выбегаю следом, провожаемая озадаченным взглядом Кейси.

На улице уже идет дождь. С неба падают крупные капли, пахнущие мокрой землей. Мардж, несмотря на свои годы, решительно шагает по улице, делая вид, что не замечает меня. Через пару минут мы доходим до небольших домиков, стоящих в ряд, покрытых грязной галечной штукатуркой, приунывших под дождем. Мардж останавливается рядом с самым ветхим из них. У окна висят грязные сети. Я замечаю мужской велосипед, стоящий у стены. Мардж шарит рукой в сумке в поисках ключа.

– Вам тут делать нечего.

– Вообще-то… – Но я не могу это произнести. Моя привычка все отрицать пронизала меня насквозь, как годовые кольца – ствол дерева.

– Вот-вот. Я так и думала, – с торжеством в голосе говорит Мардж. – Такие, как вы, всегда себя выдают. Вы все просто детишки, заигравшиеся в копов.

Но что-то мечется у меня внутри. Я думаю про Стива, вспоминаю годы нашей совместной жизни и как он повторял: «Ты теперь Брум. Не оскверняй Энни своим прошлым». Не порть аппетит друзьям за ужином. Ладно, последнюю фразу он не говорил. Но вполне мог бы сказать. Я вспоминаю о газетных вырезках, которые хранила моя мать. И меня переполняет новая решимость.

– Я просто пытаюсь узнать, что случилось тем летом.

– О, так вы всего-то на сорок лет опоздали! У вас что, настоящих преступлений не осталось? – Мардж втыкает ключ в замок. – У нас за шесть месяцев три ограбления. И никого не арестовали!

– Мардж, я правда дочь Риты. Приемная.

– Приемная, значит? – То ли у нее в голове все складывается воедино, то ли мне только кажется. Мардж снова прищуривается. – Не из репортеров?

Над нами пролетает стая гусей.

– Я визажистка.

Мардж пренебрежительно фыркает:

– А я тогда принцесса Маргарет.

– Я сейчас в отпуске. – Я улыбаюсь, пытаясь расположить ее к себе. – Но у меня в машине на всякий случай всегда лежит коробочка накладных ресниц разной длины. Хотите, покажу? А в сумочке у меня несколько новеньких тестеров губной помады. Вот, смотрите. Совершенно новые. Я их не открывала. – Я вытаскиваю из кармана одну из них, упакованную в приятный серебристый ретрофутляр. – Хотите?

– Решили пустить в ход взятки? – Она жадно смотрит на помаду.

– Вам подойдет такой оттенок. Будет оттенять цвет глаз.

– Ладно, заходите. Не споткнитесь о коробки. – Мардж выхватывает у меня помаду, захлопывает за нами дверь и визгливо кричит куда-то вглубь маленького темного дома: – Фингерс! Ставь чайник. У нас гости.

40 Рита

40

Рита

ВЕЧЕР, ПРОВЕДЕННЫЙ С РОББИ, возвращается к Рите вспышками, пробегающими по бедрам, по низу живота. Тело все еще поет, несмотря на ужасное зрелище, представшее перед ней на полу гостиной. Если бы террариум погиб в начале дня, она бы рассыпалась на осколки вслед за ним. Но теперь? Рита будто закрыта от всей остальной вселенной мягкой перьевой подушкой.

Она успела немного успокоиться, пока купала Тедди и укладывала его в постель. (Довольно сложно расстраиваться, когда он изображает пукающие звуки мокрой мочалкой.) Дон просто мелочный и жестокий человек. Ничего больше. Никчемный человечишка. Рита выскажет ему все как есть, как только увидит. Непременно. Ему придется уехать. Она скажет Джинни: либо он, либо я. Всему есть предел.

Рита прижимается носом к прохладному оконному стеклу в холле, щурясь в просветы между листьями плюща. Интересно, куда запропастился Дон. Наверное, возвращается обратно из паба в сумерках, напившись эля. Или пристает к какой-нибудь местной девчонке возле барной стойки. Будь он проклят.

Она наклоняется к плинтусу, чтобы взять берцы Робби – те самые, с которых все началось, – с легким волнением вытягивает ногу в носке и медленно проталкивает ее в мягкое кожаное нутро.

– Спасибо, что согласилась сходить со мной, Большая Рита, – говорит Гера, наблюдая за тем, как она завязывает шнурки. – Когда я найду животное, которое подстрелила, мне станет легче. Я сразу же лягу спать, обещаю.

– Не волнуйся. Мы его найдем, – шепчет Рита, опасаясь потревожить Джинни и малышку, которые дремлют на втором этаже. Ей не хочется снова выходить на улицу. Она бы лучше осталась, занялась спасением растений из террариума, убрала бы из них все осколки, как блох из шерсти любимого питомца. И еще она надеется, что подбитый олень умер и ей не придется собственноручно избавлять бедное животное от страданий. – Пойдем.

На улице ночное небо красиво как никогда: бархат, освещенный полной луной в бледно-золотой короне. По земле начинает тянуться дымка. И лес никогда еще не казался ей таким волшебным и добрым, словно святилище: не куча деревьев разных видов, а древнее существо, наделенное разумом, чувствами и душой. Она мысленно одергивает себя и улыбается. Куда подевалась прежняя Рита? Ей бы сейчас вглядываться в тени, ощущать чье-то присутствие, бояться острых зубов, снова и снова слышать звук удара родительской машины о дерево. Она внутренне содрогается, как бывает в те странные моменты, когда одна версия тебя сменяется другой и ты вырастаешь не постепенно, а за один неожиданный плавный прыжок, вроде тех, какими астронавты передвигаются по Луне.

– Поленница, да, мы прошли мимо поленницы. – Гера тянет Риту за руку, выдергивая ее из задумчивости. – По-моему, нам сюда.

Они идут, и Риту охватывает неожиданный восторг. Перед ней столько возможностей. Будущее гибко. Она может придать ему любую форму, прямо как Робби гнет пропаренную древесину. Злобное нечто, нависавшее над ней столько лет, давившее ее тяжестью позорной тайны, теперь исчезло. Нэн предупреждала ее, что нельзя никому говорить. «Даже друзьям – они разболтают и испортят тебе репутацию», – убеждала она. Рассказав обо всем Робби, открывшись ему, Рита, конечно, не избавилась от своей тайны, но, по крайней мере, лишила ее прежней власти и значимости. Она как раз думает над этим откровением, когда среди деревьев вдруг что-то мелькает.

– Дон? – зовет Рита. Ничего. Она поворачивается к Гере. – Ты тоже видела?

Гера качает головой и смотрит во мрак. Ее лицо бледное, как гриб. Дымка лижет им щиколотки.

– Дон? Вы здесь? Вы заблудились?

Снова тишина. Кто бы там ни был, он уже ушел. Или не хочет, чтобы его обнаружили. Может, это был не он. Фингерс? Тревога шелком струится по коже. Уверенность тает.

– Пойдем в дом, Гера. Уже слишком поздно. Утром можем сходить еще раз.

– Дойдем хотя бы до речки? А потом точно вернемся. Пожалуйста.

Они продолжают путь, пока до них не доносится журчание воды. В темноте оно громче, будто это настоящая большая река.

– Мне кажется, ты все-таки ни в кого не попала, Гера. А если и попала, олень благополучно убежал домой. – Она сжимает теплую, пухлую руку Геры. – Давай пройдем вдоль берега. Так будет быстрее.

На луну набегает круглое черное облако, похожее на линзу солнцезащитных очков. Эх, был бы с собой фонарь. Но если они продолжат идти, то очень скоро увидят ярко освещенные окна Фокскота. И она не боится. Даже не нервничает! Так бывает: какой бы мучительной ни была боль, как только она прекращается, ты уже не можешь ее вспомнить. Может, Рита все же смогла бы жить в лесу – остаться с Робби в его милом стареньком домике, не возвращаться в Лондон. И она думает: да, может, и смогла бы, и в этот момент ее нога упирается во что-то мягкое и мясистое, и Гера кричит, кричит, и все эти чудесные возможности, все эти другие, новые Риты рассыпаются в прах.