41 Гера

41

Гера

РАСПАХНУТЫЕ ГЛАЗА ДОНА неподвижно смотрят в усыпанное звездами небо. Ботинок Большой Риты оставил грязный отпечаток на его щеке. На хлопковой рубашке в районе левого нагрудного кармана цветет кровавый цветок. Ухает филин. Один раз. Второй. Как запоздалый предвестник смерти. Большая Рита трогает шею Дона и, ахнув, отдергивает руку.

– Отвернись. – Она прижимает меня лицом к своему кардигану.

Но я продолжаю смотреть вниз. Зрелище завораживает и ужасает. Дон больше нас не потревожит. Но Дон мертв. Мертв. Его больше нет. У меня внутри все переворачивается.

– Нужно… – Я шеей чувствую, как быстро стучит ее сердце. – Нужно позвать на помощь.

Будто в ответ на эти слова у нас за спиной слышится шум.

– Вот вы где! – звенит мамин голос. В нем слышится смех.

Я чувствую, как сердце Большой Риты начинает колотиться еще сильнее.

– Этот негодник напился? – спрашивает мама, приближаясь к нам, приглаживая волосы на ходу, чтобы лучше выглядеть. Ее платье поблескивает. Крошечные зеркальца отбрасывают блики. – И как я сразу не догадалась, что его добычей станет пинта пива, а не фазан.

Большая Рита тихо говорит:

– Джинни, – а потом прикрывает себе рот рукой, потому что не может это произнести.

И я тоже не могу. Мы стоим, уставившись на маму, застывшую на самом краю блаженного неведения.

– Почему вы так на меня смотрите? Что происходит? – Она подбегает к нему, опускается на колени и обхватывает лицо Дона, хлопая ладонями по его щекам. – Очнись, милый… – Мама как будто не замечает крови. – Это я. Твоя Джинни. Дон… Дон… Пожалуйста.

Большая Рита приобнимает ее за плечи:

– Его больше нет, Джинни.

Мама издает звук, который совсем не похож на ее голос. Нечеловеческий звук. Я зажимаю себе уши руками. Ее лицо похоже на маску, белую и неподвижную, с печально изогнутым ртом. Она падает на землю и обнимает тело Дона. Его кровь блестит у нее в волосах, как заколка с камнями.

– Я не понимаю. Я не… – Мамин голос уже не голос, а хрип. Шепот. Призрак голоса. – Как?

Лес замирает. Большая Рита молчит. На меня она даже не смотрит. И я знаю, что это значит. Она не назовет мое имя, не станет упоминать о том, как я думала, что подстрелила зверя. Не человека. Я еще могу выйти сухой из воды. Маме знать не обязательно. От этого только хуже. И я думаю о том, что все мысли, звуки и запахи, из которых состоял Дон, теперь исчезли навсегда. И как давно мне хотелось его убить.

– Я не нарочно.

42 Рита

42

Рита

РИТА ПРОВОЖАЕТ ВЗГЛЯДОМ убегающую Геру. Ее ноги мелькают, а потом тают в дымке. По спине пробегает электрический разряд. Кошмар, распластанный на земле, мигает, мерцает, кажется то явью, то сном. Мозг не может все это осмыслить. Дон белый как мрамор. Поваленная статуя. Джинни склоняется над ним, плачет, и зеркальные осколки на ее платье поблескивают, как темные звезды.

Мысли Риты бегут по кругу в поисках выхода. Дон мертв. Гера считает убийцей себя. А Рита чует запах крови. Мяса. Как в лавке у Фреда. И что-то еще, более сладкое и сочное, вытекает из тела и впитывается в землю. Жук-олень уже изучает раскрытую ладонь Дона и коченеющие пальцы, загнутые внутрь.

Рита вздрагивает и пытается собраться с мыслями. Но голова ничего не соображает. Джинни стонет и трясется. Вокруг резко холодает. Рита опускается на колени и обнимает Джинни за плечи, кожей чувствуя покрывшие ее мурашки и дрожащие, как у птички, кости.

– Джинни, – шепчет она, не зная, что еще можно сказать, чем помочь. – Джинни…

Та медленно-медленно поднимает голову. Ее лицо искажает уродливая гримаса горя.

– Это сделала Гера? – выдыхает она, зажимая себе рот руками, чтобы задушить всхлипы.

– Я не знаю. Я не… знаю. – Рита правда не знает. Не может всерьез в это поверить. – Она думала, что стреляет в оленя… – Слова спотыкаются.

– Выглядит… выглядит подозрительно, – запинаясь, произносит Джинни.

Рите нечего возразить.

– Геру отправят в учреждение. – Джинни прикрывает рот рукой и стонет – снова этот звук, глубокий и надрывный, порожденный чувством, которого Рита, наверное, никогда не испытывала. – В какой-нибудь «Лонс». Или даже хуже, намного хуже. Боже.

Ужас, вызванный смертью Дона, перерастает в нечто новое. В страх за тех, кто остался жив. Гера не выживет в таком учреждении. Она там и недели не протянет. Жук уже ползет по руке – ожившее черное пятнышко.

– Ружье? – Лицо Джинни меняется, заостряется. – Где ружье?

– Гера его выронила. – У Риты непроизвольно начинают стучать зубы. – Я… я не знаю где.

– Нужно копать! – Джинни хватает ее за руку, вонзает ногти в кожу, оставляя следы-полумесяцы. Глаза безумно сверкают. – Ну же. – Она поднимается и тянет Риту за собой.

– Копать? – От этого слова во рту остается тошнотворный кислый привкус. – О чем… О чем вы?

– Похороним его. Скажем, что он уехал. В Аравию. Да, да, – бормочет Джинни, словно в бреду. – Он уехал в Аравию еще вчера.

Рита моргает. Она словно в ловушке. В силках. Силы стремительно тают. Фред был прав: этот корабль тащит ее на дно.

– У Геры вся жизнь впереди. Дона больше нет. Но мы можем спасти Геру. Мы должны, Рита. – Джинни лихорадочно озирается. – Нас никто не видел. Никто не узнает. Вы ведь поможете мне, правда? Ради Геры?

Я не могу потерять всех, кого люблю. Просто не могу, Рита. Ради всего святого, помогите.

Рита мечется, почти готовая согласиться. Ей ужасно хочется сказать «да», чтоб хоть немного облегчить страдания Джинни. И все же. Что-то внутри – закаленное в огне одного вечера, проведенного с Робби, крошечное, но твердое, как гранит, – сопротивляется.

– Рита? – молит Джинни. Она хватает ее за плечи, трясет из стороны в сторону. – Вы такая сильная. Я одна не справлюсь. Пожалуйста.

Рите кажется, что деревья склоняются над ней, заслоняют ночное небо, запирая ее в темной гробнице. Она вспоминает свою мать, запертую в горящей машине, сияющей изнутри, точно фонарь, и как ее ладони прижимались к стеклу. Мама не выжила за стеклом, в отличие от растений, за которыми Рита ухаживала все эти годы, пытаясь – она только сейчас это осознает – повернуть все вспять. Она радуется таким мелочам. Раскрывшемуся листочку. Морской соли на языке. Новым носкам.

Ее жизнь ничего не стоит, Рита это знает. Жизнь некрасивой незамужней женщины, не наделенной богатством и высоким статусом, лишенной шанса завести собственную семью. Женщины, по которой никто не станет ни плакать, ни тосковать. Но готова ли она ставить под угрозу свою жизнь, пусть и незначительную, рискуя оказаться в тюремной камере? Ради Харрингтонов?

– Нужны лопаты. – Джинни тянет ее сильнее. – Идемте.

– Я не могу его закопать, Джинни. – Это самые сложные слова в ее жизни. По щекам бегут слезы. – Простите.

– Что? – выдыхает Джинни. – Но вы должны… Я вам говорю…

А потом они слышат их. Какие-то звуки, доносящиеся сквозь деревья. Треск веток. Шаги. Голоса. Боже. Голоса. Рита прикладывает палец к губам. Они стоят неподвижно, не дыша. И в тот самый момент, когда они уже думают, что люди ушли, свет фонарика тянется к ним сквозь клубящуюся дымку, как рука тюремщика.

43 Сильви

43

Сильви

– ТУДА ЕМУ и дорога, сказали мы. – Мардж делает глоток шерри и издает короткий смешок, едва не поперхнувшись. Капли напитка влажно блестят у нее на верхней губе. Старушка явно довольна тем, что у нее появился слушатель. – Правда, Фингерс?

– Нет, Мардж, – шипит тот сквозь зубы с перекошенной улыбкой на губах. – «Упокой его Господь». Вот как мы сказали, когда Дон Армстронг трагически погиб на охоте, Мардж. Упокой его Господь.

Проживающий с ней помощник такой же странный, как его имя, высокий, худой, как шнурок, с копной льдисто-белых волос и перламутрово-прозрачной кожей и глазами. Он, похоже, не в состоянии долго сидеть на месте, поэтому нервно расхаживает по гостиной Мардж, будто чудом спасся от ужасного стихийного бедствия.

– Она постоянно все путает. – Фингерс излишне театрально покручивает пальцем у виска, и от этого все происходящее начинает казаться еще более диким. Он протягивает мне тарелку с угощением. – Хотите еще печенья с инжиром?

Я качаю головой, не в силах отвести взгляд от старушки, сидящей в кресле с цветастой обивкой. Она вертит в руках помаду в серебристом футляре, рассматривая ее дальнозоркими глазами, и бормочет:

– Если подумать, похоже на пулю.

Фингерс рядом с ней напрягается и издает сдавленный смешок.

– Я вышла замуж за такого же мужчину, как Армстронг, – небрежным тоном продолжает Мардж. Она снимает крышечку с помады и нюхает ее. – Ублюдок. Жил двойной жизнью, и плевать ему было на всех, кто от этого страдал. Пахнет и правда роскошно.

– Кто это сделал? – спрашиваю я, пытаясь представить заголовки газетных статей. Перед глазами встает фотография измученного Уолтера Харрингтона, спешащего к своей машине из здания суда. – Кто застрелил Армстронга, Мардж?

К моему изумлению, она начинает хихикать. Фингерс выглядит так, будто готов в любой момент схватить подушку и придушить свою подопечную. У меня в голове проносится жуткая мысль: это сделал он.

Потом еще одна: никто не знает, где я нахожусь. Здесь плохо ловит сеть. Я толком не помню, где припарковала машину. Эта душная комната туманит мой разум, увлекая в далекий семьдесят первый всем своим видом: зеленый ковер с завитками, отклеивающиеся обои цвета лошадиных зубов. Картонные коробки, выстроенные рядами вдоль стен, и мешки, наполовину заполненные мусором, придают захламленному дому еще более печальный вид: это признаки близящегося переезда в дом престарелых. «Я не поеду», – упрямо заявила Мардж, и я почувствовала укол жалости, понимая, что ей все равно придется это сделать, и зная, как тяжело разбирать воспоминания и распихивать их по коробкам. В конце концов, воспоминания в доме намного важнее столов и стульев.