Глава 20

— Другого варианта просто нет, Айлин!

Рамис повышает голос, давит своим авторитетом и наступает на меня, совершая четкие выверенные шаги в мою сторону.

И все для того, чтобы увезти нас с дочерью в Москву!

— Я сказала: нет! Мы не поедем в Москву!

— А я на правах ее отца говорю “да”, — чеканит Рамис.

Я закрываю лицо руками, внутри душат рыдания и желание воспротивиться. Нас с Рамисом все еще не пускали в реанимацию, я сбилась со счета, сколько я уже не видела свою дочь, а вместо поддержки от Рамиса слышу совсем другое. Нужно ехать в Москву. Срочно.

Сегодня мы приехали в клинику и встретились в Рафаэлем для разговора. Он не сказал ничего хорошего. У нашей дочери генетическая предрасположенность к развитию острой внебольничной пневмонии. Он сказал, что так случается и с этим нужно уметь справляться. Рафаэль посоветовал перевезти дочь в Москву. Там лучше оборудование, эффективнее лечение и меньше рисков. Конечно, как только состояние дочери позволит сделать это, чтобы не возникло угрозы для ее жизни.

Дальше он заговорил о результатах исследования, ради которого мы прилетели сюда.

— Также я изучил все полученные результаты и могу сделать вывод, что при рождении Селин вам сильно повезло.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю не своим голосом.

— Вам повезло, что девочка выжила при рождении и что пневмония не забрала ее жизнь в течение первых двух недель, — огорошивает Рафаэль.

— Что? — переспрашиваю я. — Но ведь все было хорошо, о чем вы говорите?

— Я не исключаю, что это могло случиться и при внутриутробном развитии. Как правило, такие беременности замирают на любом сроке, даже на восьмом и девятом месяце беременности. Женщины рожают мертвого ребенка и впадают в глубокую депрессию. Вам повезло, Айлин, что вы не только родили здорового ребенка, но и не потеряли его в первые дни его жизни.

— Мне никто об этом не говорил. Я не знала, что могли быть такие последствия, — качаю головой.

— Такое возможно. Все зависит от компетентности врача и уровня оборудования, которым располагает больница.

Я вспоминаю свою беременность, когда ушла от Рамиса, и я точно помню, что меня о таком не предупреждали. С плодом совершенно точно все было в порядке.

— Мне известно о вашей первой беременности. Могу сказать несколько слов? — тактично спрашивает врач.

— Да…

Я с шумом сглатываю, бросая быстрый взгляд на Рамиса.

— Я изучил документы, с большой вероятностью вы бы доносили плод до седьмого, восьмого или даже девятого месяца, но родили бы мертвого ребенка. Либо он бы умер в первые недели жизни. Я осуждаю, что Рамис не сказал вам правду, но аборт на первых месяцах был лучшим показанием для вас.

Выбежав из кабинета, я чувствую себя опустошенной и без сил. Рамис усаживает меня на кресло, садится на корточки передо мной и внимательно смотрит. У него холодный разум. В отличие от меня, ведь я даже не дослушала Рафаэля.

Слышать правду было слишком больно.

К счастью, Рамис не напоминает мне о прошлой нашей ночи, проведенной вместе. Я бы точно этого не пережила и провалилась бы сквозь землю.

Рафаэль выходит из кабинета и вручает мне все документы, просит хранить их бережно и перечитать, когда мне станет лучше. Мне стыдно, что я убежала, но слышать о смерти в то время, когда дочь находится на грани от нее — это было слишком.

— Я не врал тебе, когда говорил, что первый плод был нежизнеспособен. Да, это чудо, что Селин выжила при рождении. Но последствия могли быть травмирующими. Как при первой беременности.

— Значит, я больше не смогу иметь детей? — спрашиваю тихо.

— Ты не дослушала Рафаэля. Дело в нас с тобой. У нас несовместимость, Айлин.

— Но Селин…

— Селин — исключение. Прекрасное исключение. Больше такого исключения не будет. Да и ты, уверен, не горишь желанием иметь от меня детей. Слишком дерьмовое было прошлое.

Мы молчим.

Я собираю себя по кусочкам и пытаюсь не поймать паническую атаку при мысли, что при рождении Селин могло случиться что-то страшное. Главное, что этого не случилось, и я вырастила чудную дочь.

Только теперь ей приходится бороться за свою жизнь в несколько раз сильнее.

— Ей всего четыре года, а в больницах мы провели большую составляющую ее жизни, — говорю Рамису, когда мы выходим из клиники. Я зябко обнимаю себя за плечи. Холодно.

— Сейчас тебе нужно думать трезво. Придется поехать в Москву, Айлин. Ради дочери.

— Неужели тут ей не могут помочь? Совершенно никак?! — вскидываю взгляд на бывшего мужа. — Или это тоже твой план? Сначала увезти нас в горы, а потом сразу отсюда — в Москву?

— Лучше думай, что говоришь, — тихонько пригрозил Рамис. — Я не такой урод, чтобы желать дочери того, что она сейчас проживает. Не суди меня по своему отцу, Айлин.

Я отворачиваюсь.

В чем-то Рамис был прав, я слишком часто сравнивала его со своим отцом. Мой отец бы поступил именно так. Он поступал даже хуже, и при этом его никогда не волновало, как я буду себя чувствовать. Он шел по головам и не заботился ни о чем, кроме своих денег.

И к чему это привело его?

А меня?

Неудачный брак и дочь, за которую нужно бороться. Бороться с Рамисом и бороться со смертью. Болезнь развилась так быстро, что не оставила мне никакого шанса остановить это безумие.

— Собирай вещи, Айлин, — вздыхает Рамис. — Перелет займет немного времени. Там у меня есть связи, здесь же я бессилен.

Обернувшись, я несколько секунд смотрю на Рамиса и обнимаю себя за плечи.

— Ладно, — выдыхаю я.

— Все будет хорошо. Ее состояние стабильное. Но будет лучше, если мы перевезем ее в Москву, — убеждает Рамис значительно тише и подталкивает меня к своему автомобилю.

— Только это не навсегда, — говорю Рамису, обернувшись. — Мы уедем к себе домой, как только Селин выздоровеет.

Рамис не отвечает. Он усаживает меня в машину, а я обещаю себе, что, как только Селин поправится, мы тут же вернемся в свой маленький городок, где нас ждет Регина, “Лама” и наша уютная квартирка, и где встречи с Рамисом будут такие редкие, что все вернется на круги своя.

Сейчас только нужно вернуться в Москву — совсем ненадолго.

Следующие дни для меня проходят как в тумане. Я собираю все-все вещи и игрушки Селин, каждый день узнаю информацию о состоянии дочери и жду, когда нам разрешат перелет в Москву. Рамис сказал, что перелет из одной больницы в другую будет осуществляться посредством вертолета, и это взволновало мое сердце еще больше. Как я полечу без нее? А она без меня?

Когда наступает день “х”, врачи позволяют нам увидеться, вот только я не думала, что это будет так больно. Увидеть Селин в трубках и когда она не может дышать самостоятельно — оказывается очень больно. Кажется, что из меня выжали все силы и только рука Рамиса, сжимающая мою, позволила не провалиться на самое дно.

— Айлин, ты падаешь.

— Нет, я стою, — говорю Рамису.

— Нет, ты падаешь, — вздыхает он, и через несколько секунд я чувствую легкое головокружение и как меня ведет.

— Падаю, — соглашаюсь с ним.

Рамис обхватывает меня за талию и усаживает на стул рядом с дочерью. Врачи сказали, у нее тяжелая форма пневмонии. Не нужно было тянуть время, а стоило сразу вызывать скорую, я могла потерять дочь.

Я во всем виновата.

Боже.

— Недолго, Айлин, — говорит Рамис. — Она спит.

Он стоит за моей спиной, опустив руки на мои плечи. Как бы сильно я не ненавидела Рамиса, но когда он стоит за моей спиной — проживать эту боль становится значительно легче. Мне есть с чем сравнить, в больницу мы попадали много-много раз и тогда мне выть хотелось от боли и одиночества.

— Я не уследила, — шепчу тихонько.

— Айлин, нельзя так, — Рамис сжимает мои плечи. — Я тебя не обвиняю, врачи тебя не обвиняют, но ты сама готова наказывать себя бесконечно. Это жестоко.

Я пожимаю плечами, склоняюсь над дочерью и обхватываю ее маленькую ладошку. Это все, что было дозволено, Рамис договорился. И пустили нас совсем на кроху времени — на несколько минут. Больше нельзя. Даже матери нельзя. За ней здесь ухаживают, а я упорно думала, что мать заменить нельзя. Оказывается, что можно?

Когда Рамис ласково, но настойчиво поднимает меня с места, я прошу его:

— Может, я могу остаться в качестве медсестры? Я бы, я бы…

— Айлин, мы улетаем. Ты забыла?

— Да…

Рамис качает головой и ведет меня к выходу. Я успеваю положить ее любимую мишку на стул и все. Больше ничего. Я оглядываюсь на дочь со слезами на глазах, а в коридоре Рамис крепко прижимает меня к себе.

Я — льну к нему в ответ. Мне так нужна поддержка, здесь и сейчас нужна, что я не противлюсь и получаю эту поддержку сполна. В объятиях хорошо, здесь безопасно и как будто нет проблем.

— В Москве получится договориться, — обещает Рамис. — Не хочу оставлять ее здесь и винить себя всю жизнь, что не обеспечил ей хорошее лечение.

— Там ведь будет лучше, да?

— Да. Обещаю, что с ней все будет хорошо. Я оплатил вертолет с Москвы.

— А нельзя, чтобы она полетела с нами?

— Айлин, она не дышит сама. Ты же видела, — поясняет как маленькой.

Я плачу, Рамис — вздыхает.

— Это безопасно. Все так делают. Поехали соберем вещи до конца, ведь ты вчера уснула с ее игрушкой.

— У меня просто нет никого больше, — хнычу ему в грудь. — Если ее не станет, то и ты уйдешь, и я… Я умру в одиночестве.

Рамис замирает и, кажется, даже перестает дышать.

“И ты уйдешь…”

— Я не уйду. В любом случае.