Революция застала меня на фронте в одном из дисциплинарных батальонов, куда угодил за то, что отказался написать стихи в честь Царя. Отказывался, советуясь и ища поддержки в Иванове-Разумнике…»

После того как о выступлении Есенина перед Императрицей и царевнами стало известно в литературных кругах столицы, фактически оборвались отношения Есенина с меценатами и хозяевами либеральных литературных салонов. О том, как восприняла «чистая публика» известие о чтении стихов Есениным перед членами Императорской фамилии, рассказывал много позже в «Петербургских зимах» Георгий Иванов:

«Кончился петербургский период карьеры Есенина совершенно неожиданно. Поздней осенью 1916 г. вдруг распространился и подтвердился „чудовищный слух“: „наш“ Есенин, „душка“ Есенин, „прелестный мальчик“ Есенин — представлялся Александре Фёдоровне в Царскосельском дворце, читал ей стихи, просил и получил от Императрицы разрешение посвятить ей целый цикл в своей новой книге!

Теперь даже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю „передовую общественность“, когда обнаружилось, что „гнусный поступок“ Есенина не выдумка, не „навет чёрной сотни“, а непреложный факт…

Возмущение вчерашним любимцем было огромно. Оно принимало порой комические формы. Так, С. И. Чайкина, очень богатая и ещё более передовая дама, всерьёз называвшая издаваемый ею журнал „Северные записки“ „тараном искусства по царизму“, на пышном приёме в своей гостеприимной квартире истерически рвала рукописи и письма Есенина, визжа: „Отогрели змею! Новый Распутин! Второй Протопопов!“ Тщетно её более сдержанный супруг Я. Л. Сакер уговаривал расходившуюся меценатку не портить здоровья „из-за какого-то ренегата“…»