И после этого у него печатали вообще все примерно везде.
Лафа продолжалась до второй половины двухтысячных, а потом все начало стопориться, и чем дальше, тем больше. После 2014-го его перестали печатать совсем. Причем, независимо от тематики: что на политические темы, что на чисто юридические.
Вспоминалась притча о Диогене и Аристиппе. У Диогена на ужин был хлеб и чечевица. Блестящий ученик Сократа Аристипп, обласканный тираном Сиракуз, увидев это, сказал: «Научись угождать царям, и тебе не придется есть чечевицу». На что Диоген ответил: «Научить есть чечевицу, и тебе не придется угождать царям».
Саше даже не пришлось есть чечевицу. Пока были клиенты — были деньги. И в двухтысячные их водилось даже больше, чем в девяностые. Он утратил только возможность высказываться и влиять на события.
Но навык писать, вроде, не утратил.
Так что русскую словесность ждал спокойно, тем более, что стишок про «ять» честно выучил.
Урок был посвящен Жуковскому, что было прямо приятно.
В советской школе романтика, автора слов «Боже, царя храни» и учителя царских детей, благополучно прошли мимо. Так что его фэнтези в стихах Саша читал потом самостоятельно. Это было местами довольно скучно, но эстетно.
Так что «Лесной царь» пошел на ура. Уж гораздо милее, чем «Партия и Ленин — близнецы-братья». Саша терпеть не мог Маяковского.
— Это ведь расхожий сюжет в европейском фольклоре, — не удержался Саша. — Эльфы похищают человеческого ребенка и уводят в лес. Причем, непонятно, живым или мертвым. У ирландцев, кажется, что-то такое есть.
— Да-а, — протянул Яков Карлович.
— О, дитя, иди скорей В край болот и камышей, За прекрасной феей вслед, Ибо в мире столько горя, Что тебе в нем места нет— процитировал Саша.
За точность цитирования, впрочем, не ручался.
Кажется, Йейтс жил несколько позже…
— Откуда это? — спросил Грот. — Я не знаю этих стихов.