— Деньги-то есть, я от бати заныкал, а то он бы выгреб.

— Ну и всё. Беги скорей. Позвонишь мне оттуда.

— А с родаками чё?

— Скажи, что в интернат возвращаешься. А сам у меня поживёшь.

— Так это… а ты со своими-то поговори сначала…

— Да не парься, поговорю. Всё нормально. Беги давай.

Я опускаю трубку на рычаг.

— Я, конечно, могу понять, — говорит мама довольно строгим голосом, — что у Андрея проблемы, но, прежде чем приглашать его пожить у нас, ты бы мог сначала со мной и с отцом посоветоваться.

— Мам… тут такое дело…

Я замолкаю. Блин, нехорошо вышло, надо же было подготовить как-то, а не так вот сразу с бухты-барахты…

— В общем, — помолчав, продолжаю я, — мне на фабрике общежитие дали. Хотел вот посоветоваться с тобой и с папой. Как думаешь, наверное мне пора уже в самостоятельное плавание выходить?

В это время раздаётся звук поворачиваемого в замке ключа. Отец. Что-то он поздно сегодня. Мама замирает, превратившись в античную статую. От неё исходит такой ужас, что даже Раджа не лает, приветствуя отца, а стоит понуро опустив хвост.

— Что случилось? — спрашивает папа, входя в комнату и меняясь в лице, заметив маму. — Что?!

— Тебе же ещё и восемнадцати нет! — со слезами в голосе восклицает она и, обхватив руками голову, опускается на диван. — Андрей, он хочет переехать в общежитие!

Резкий звонок телефона во вмиг сгустившейся тишине производит эффект разорвавшейся бомбы. Даже я вздрагиваю и, выйдя из короткого оцепенения, подхожу к аппарату.

— Алло.

— Егор! — почти кричит Трыня, сквозь шум и грохот. — Меня короче не пустят…

— Ну ты так, без спросу давай.

— Ах ты, сучёныш! — вклинивается пьяный голос. — Я тебе щас башку на*уй оторву. Дай сюда телефон бл*дь! Сюда-на…

После этого я слышу только звуки борьбы, крики и многоэтажный мат. На заднем плане звучат пьяные голоса, раздаётся женский визг и переливаются трели дверного звонка. Да, влип Андрюха, похоже.