В картине ощущался диссонанс ответственности за мир и личных чувств. Волгину нравилось настроение, исходящее от полотна, острота, глубина момента. «Как много значат для судеб мира женщины», – думал он. Глядя на Монро, Волгин ощущал себя темным, таинственным мужчиной с портрета, который правит Империей и является порукой мира в той части вселенной, куда проник взгляд человека советской страны.

Сегодня главным вопросом, беспокоящим Волгина, стал обещанный всему человечеству салют на открытии Олимпийских игр в Найроби, в Кении. Президент помнил свое обязательство. Вопрос престижа нации был включен в повестку дня. Его уже беспокоил председатель Олимпийского комитета, который в выпившем состоянии и довольно фамильярно, но, учитывая субординацию, осторожно спрашивал, объявлять ли фейерверк или спустить все на тормозах.

– Валечка! Набери мне Кондратьева, – попросил Волгин секретаря.

– Хорошо, Леонид Ильич.

Секретарь и Монро были похожи как две капли. Империя инвестировала средства в высокие технологии, ее беби-доллс превосходили зарубежные аналоги. Как, впрочем, и ракеты.

Через короткое время Волгин услышал в трубке голос Петра Петровича:

– Да, товарищ президент! Кондратьев у аппарата.

– Товарищ академик! Вы нас снова позорите! Мировая общественность спрашивает, будет ли праздничный салют.

– Какой салют? – удивился Кондратьев.

– Как какой? Вы с ума сошли? Олимпийский!

В трубке послышались приглушенные голоса. Петр Петрович закрыл телефон ладонью, он с кем-то спорил.

– А, салют… – наконец-то проговорил обрадованный Кондратьев. – Да! Докладываю. Скоро будет. Прямо по расписанию. Как грохнет. Вам понравится!

Волгин улыбнулся шутке.

– Я посмотрю по телевизору. Не подведите страну.

– Рад стараться! – съерничал Кондратьев.

Президент повесил трубку:

– Дикий народ эти ученые. Куда они нас ведут? Валечка, дорогая, налей мне коньячку.

Между тем Кондратьев и Сычев чуть не подрались в МОЦе Управления Мира и Порядка.

– Какой салют? Вы сумасшедшие, – кричал Петр Петрович.

– Ну прости, забыл сказать. Мы же решили, что, если эксперимент не выйдет, скажем: был салют к Олимпийским играм, – оправдывались Сычев и Никольский.