И вот результат – на сегодняшний день, представители старообрядчества (династии Захаровичей, Морозовых, Рябушинских, Царских, Гучковых, Поляковых, Зиминых, Егоровых, Носовых и многих других) сосредоточили в своих руках чуть ли не половину всего российского капитала. Составляя менее 2-х процентов от общей численности населения, старообрядцы дали России свыше 2/3 всех предпринимателей-миллионеров, в то время, когда страна выходила на первое место в мире по темпам экономического развития.

Зачем я это сделал? Одна из причин заключалась в том, что я им искренне симпатизировал. Строгое соблюдение устава, отсутствие иерархии налагало на староверов особую ответственность в деле исполнения религиозных обязанностей, способствовало углублению образования и умственной работы. Постоянная борьба за существование, за право исповедовать веру отцов воспитывала предприимчивость и практическую смелость. Невозможность участия в официальной общественной жизни ограничила рамки применения творческой активности для староверов, сосредотачивала их внимание на внутренних проблемах, в том числе на торгово-промышленной деятельности. К работе и труду у них было такое же серьезное и ревностное отношение, как к молитве и посту. При этом данное требование сопровождалось отказом от роскоши и «земных радостей» и неприятием чувственной культуры, что являлось разительным контрастом относительно формально православных предпринимателей и прочих нуворишей. Богатство староверами не рассматривалась как самоцель, а лишь как средство для сохранения и укрепления общины, для социального служения. Эта норма проявлялась в распределении заработанных благ в среде старообрядцев. Нередки были случаи пожертвований, завещаний целого капитала в пользу общины, меценатства. Фактически отдав им в руки коммерческий сектор российской банковской системы, я был спокоен, на Куршавелях и прочих Ниццах заработанные в России деньги они уж точно не промотают.

Во-вторых, существовавшая на момент банковской реформы в патриархальной России кредитно-ростовщическая деятельность представленная тремя тысячами менял, выполнявших функции частных ростовщиков, а также частными банкирскими домами Штиглица, Юнгера, Симона, Якоби, Гинзбурга, Кенгера (представителя Ротшильдов), несколькими небольшими купеческими банками, а также суррогатами вроде сохранных и вдовьих касс, приказов общественного призрения и прочих ломбардов меня совершенно не устраивала. Отдавать на откуп еврейским ростовщикам (что было особенно актуально в свете отмены «черты оседлости»), немцам и прочим сомнительным личностям российский банковский сектор я совершенно точно не собирался. Большинство таких коммерсантов имели связи с западными банкирами, иногда не только деловые, но и родственные. Почти все были масонами, следовательно, подчинялись указаниям со стороны высших лож, находящихся в Париже, Лондоне и других европейских столицах. Допустить таких субъектов к управлению российским финансовым сектором, все равно, что поставить козла стеречь капусту, результат, в обоих случаях, будет плачевным. Вот для того, чтобы противостоять этим группировкам иностранного происхождения с ярко выраженными бандитскими замашками мне и потребовались староверы – не менее сплоченные, отважные люди, но, самое главное, куда более патриотичные. Ни к чему нам иметь проблемы с национальной самоидентификацией российских банков. Помнится, в той, оставленной мною реальности, во времена министра финансов Витте, такая парадоксальная ситуация имела место быть, причем распространялась она не только на банки, но и на значительный кусок промышленного сектора. Чем это все для Российской империи закончилось, я хорошо помнил!