— Спасибо большое, — говорю я. — Правда, я тронут. Но мать убьёт если я такой дорогой подарок приму.

— Не убьёт, — машет он рукой. — На вот ещё, держи.

Он протягивает несколько кассет Maxell.

— Там некоторые с записью. Я не знаю, что ты слушаешь, поэтому подборка разношёрстная немного.

Я ставлю первую кассету не читая надпись карандашом, и это оказывается Высоцкий.

— поёт он голосом Жеглова.

Это, как гадание. Первая фраза и вот тебе предсказание и пища для размышлений. Есть у нас на Руси Пушкин да Высоцкий, а другого и не надо…

Я долго сижу у Большака и слушаю вместе с ним Владимира Семёновича. Голос его льётся, как живой, да он и есть живой.

— Делай, что должен, — говорит мне на прощание Юрий Платонович. — Это всегда лучше всего.

Я выхожу с коробкой под мышкой. Ясно, что он видит во мне сына, поэтому и… поэтому и вот это всё. Или есть ещё что-то чего я пока не понимаю? Все эти блага, которыми Платоныч меня осыпал, для чего они или почему? Могу себе признаться, он мне нравится. Но достаточно ли я его знаю… Я сажусь на очищенную от снега деревянную лавочку в аллее, тут же, неподалёку от его дома. Кладу коробку на колени и долго сижу, глядя перед собой.

Значит, нужен план. План нужен, значит… Мда… Будет вам план… Будет!

На следующий день после школы я еду в магазин. Успеваю зайти домой, пообедать, взять сумку через плечо, положить в неё «Соньку» и тогда только выдвинуться в путь.

Лида уже изнывает от ожидания.

— Сегодня, — шепчет она тоном, не терпящем даже намёка на возражение, — я до четырёх. Как закончишь, сразу идём ко мне! Я тебя уже заждалась.

— Хорошо, голубка моя, — открыто улыбаюсь я. — Я уже и сам заждался!