– Но ты ведь вернешься? – Настя вздрогнула, и непонятно, сквозняк ли был причиной. – Совсем скоро? Это же не может занять много времени.

Ну что он мог ответить ей на этот вечный женский вопрос.

«Постараюсь»? Не катит. «Непременно»? Слишком фальшиво. Он и сам не был уверен, так как не знал деталей.

– Если они доберутся до меня… у меня есть вот это, – она показала ему шило.

Антон взвесил его на ладони. Потрогал пальцем. Острое.

– Ты что, собираешься отбиваться этим? – с тревогой спросил он. – Ты не перегрелась?

– По крайней мере, они не возьмут меня живой.

– Да кто «они»? Откуда тебе знать, родная? Ты меня пугаешь. Лучше выбрось эту фигню. Я смогу тебя защитить.

– Пока ты рядом. Но если тебя не будет здесь, когда они придут?

– Куда я денусь…

Она не ответила. В ее глазах, снова ставших огромными, был древний страх слабой женщины. Караваеву было ее бесконечно жаль, хотя в глубине души этот страх льстил ему, показывал, насколько он нужен.

– А что мне делать, если ты не вернешься?.. – тихо, почти шепотом проговорила она. – Совсем не вернешься?

В глазах ее было столько отчаяния, что сердце у него екнуло. На секунду он почувствовал злость на весь мир. Антон помедлил с ответом.

– Я знаю, что я сделаю, – сказала Анастасия, не дожидаясь, и достала из кармана еще один предмет. Бритвенное лезвие «Gillette». – Сначала хотя бы одного урода, потом себя…

Да сколько же у нее было при себе колюще-режущего? Достать такие станки теперь можно было только в городах, и, несмотря на внушительные запасы, их берегли. Они, как и все невосполнимые вещи ежедневного пользования, быстро тратились. Можно было, конечно, пользоваться опасной бритвой, а мыться хозяйственным мылом. Но уж шампуня для ослабленных или умеренно жирных волос точно никто не произведет. И прочие жизненно важные вещи, которые он для нее часто находил.

Антон похолодел, но не подал вида.

– Оставь это мне для бритья.

Он чувствовал, что она не умеет шутить такими вещами, и все равно был на нее не в обиде. Дай бог любому сохранить хоть половину от ее уравновешенности, пройдя через то, что испытала она.

«Черт бы побрал вас всех с вашими войнами. Сукины дети».

Вместо этого он обнял ее и привлек к себе. И держал до тех пор, пока снова пришедший за ним посыльный не стал проявлять нетерпения и покашливать, намекая, что пора, что ему влетит, если он не приведет его вовремя. Как будто Антон, да и любой из них, мог дезертировать.