– Но ведь он не закончился, – возразил Эйбрахам.

Не далее как позавчера они тряслись в своих шалашах, мокрые как водяные крысы, чувствуя свою ничтожность перед мощью стихии.

– Он может никогда не закончиться, – Дженкинс с тревогой посмотрел на океан. – С климатом творится черт-те что.

– Значит, никогда, – Сильверберг бросил в него незрелым орехом и промахнулся. – Ты еще не понял? Я лучше буду кормить клопов здесь, чем рыб в море.

Плот, на строительство которого Дженкинс вместе с двумя матросами потратили целую неделю, выглядел жалко. Сооружение из связанных вместе бревен и пустых канистр с полотняным парусом и грубыми неуклюжими веслами скорее доставило бы их к морскому дьяволу, чем на Южный Андаман. Или тем более на материк.

– Нам нельзя оставаться здесь. Еще десять лет, и мы одичаем, – в который раз начал ныть первый помощник. – Будем ходить голыми и жрать сырую рыбу. Сами спустимся в палеолит.

– В мезолит, – поправил его капитан. – В палеолите луки делать не умели. А вообще, иди к черту, умник. Хотя нет… приведи мне Лулу.

На самом деле у девушки было непроизносимое имя. Но он называл ее так. Капитан не знал ее возраста, потому что туземцы не имели, да и не могли иметь такого понятия как «год». А по виду было неясно – от шестнадцати до тридцати. По голливудским меркам она не ахти, но в сравнении с женщинами из разных портов, которые были у него до войны и в первое время после ее начала, смотрелась выгодно.

Когда она вошла в хижину, Сильверберг еще раз порадовался, что на этом острове даже набедренные повязки носят не все и не всегда.

Сначала они опасались, что эти леди перережут им глотки, пока они спят, но, к их удивлению, женщины стали вести себя куда менее агрессивно. Они словно смирились, что стали собственностью чужаков. Некоторые даже научились десятку-другому слов на английском языке. А вот их тарабарщину никто из моряков так и не смог осилить. Тут понадобился бы лингвист, а может целый институт.

У нее, как и у остальных, была не эбеновая, а темно-оливковая кожа. Она не была покорной и относились к чужакам со странной смесью ненависти и любопытства.

Ее маленькие ассиметричные груди украшали очень темные соски – чернее остальной кожи. Капитану это очень нравилось.

– Иди сюда, живо, – сказал он, и она подчинилась.

Она была бы еще симпатичнее, если бы не выступающие ребра и перенесенный в детстве рахит. Этот рай мог быть очень жестоким, а авитаминоз и дистрофия подстерегают любое первобытное племя даже на экваторе.

Лаская ее со всем тщанием, прежде чем взять в позе, которую миссионеры не имели возможности на этот остров принести, а после усадив на себя верхом, Сильверберг думал о бремени белого человека.