— Я спрашиваю у тебя совета.
— Решай сам — ты хозяин!
— Я жду совета, — настаивал Костик.
— Мой совет: подождать…
— Так бы и говорила!
Павловский нахмурился.
— Костик! Женя! Присоединяйтесь же к нам! — крикнул Ваня Лаврентьев. — У нас предложение: не садиться за стол до тех пор, пока каждый из нас не скажет изречение одного из великих людей… Изречение, которое больше всего нравится… Как, согласны?
И Ваня, не дожидаясь согласия Костика и Жени, возвестил:
— Начинаем!
— Я! — бросив на Людмилу быстрый взгляд, выкрикнул Щукин.
Тридцать пар глаз устремились на Бориса, а он обвел товарищей взглядом, ставшим вдруг умелым, непреклонным, и заговорил, слегка заикаясь:
— Товарищи! Девушки! Все, кто сидит здесь и смотрит на меня! Я ни разу в жизни не произносил никаких тостов и никогда не выступал, как вы знаете. А теперь вот… Вот теперь я хочу сказать. Извините меня за мой смешной голос. Я хочу сказать вам всего четыре слова, которые стали законом нашей Советской державы. Я хочу сказать слова великого Максима Горького. Я говорю их: «Человек — это звучит гордо!»[51].
«Человек — это звучит гордо!»— Браво, Борис, браво! — первым зааплодировал Аркадий Юков.
Он стоял, опершись рукой на бортик кресла, в котором сидела розовощекая Соня. Юноши и девушки дружно подхватили аплодисменты, любуясь просветленным, гордым лицом Бориса Щукина.
— Теперь я скажу! — крикнул Аркадий. — Я восхищен словами испанской коммунистки Долорес Ибаррури: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!»[52]
«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!»— И еще хочу сказать, — продолжал он, когда стихли аплодисменты. — Хочу сказать другие знаменитые слова…
— Хватит, хватит! — перебил Юкова Ваня Лаврентьев. — Разошелся! Теперь я!
Порывисто вскочив, он продекламировал: