Было еще утро, часов десять, может быть, одиннадцать. Солнце по-прежнему проливало на лес неисчислимые потоки лучей, нежно золотя стволы гордых сосен, одевая драгоценными бликами белые стволы берез, вскипая в зеленой листве. Свет и мягкие нетревожные тени веселили лес, делали его праздничным, необычным. Необычность, праздничность дополнялась птичьим разноголосым оркестром.

В лесу войны не было. Природа жила мирной, спокойной жизнью.

И мало-помалу Сашу снова, как и ранним утром, стало охватывать радостное ощущение счастья и свободы. Он шагал легко. Почти не страдавшая, не знавшая ни больших бед, ни горьких утрат юность вела его прямой дорогой и пела на ухо самые светлые и легкие песни. В Сашином сердце жарко горела надежда, что все окончится благополучно — и у него, и у друзей, и у большой, великой его страны.

Но война не хотела прятаться в кусты. Она и в этом озаренном солнечным счастьем лесу напомнила о себе. Выстрел раздался с такой грубой, неподготовленной резкостью, что Саша шарахнулся в сторону и замер. Стреляли где-то близко. Подавляя дрожь в теле, Саша посидел в кустах, а потом снова пошел. Но теперь уже и солнце, и мягкие тени в лесу, и шорох птиц — все тревожило его.

Счастья не было, радости не было. Шла на земле война, уничтожала жизнь — и об этом забывать было нельзя.

ДОРОГИ ВОЙНЫ, ТЯЖЕЛЫ ВЫ, ГОРЬКИ!..

ДОРОГИ ВОЙНЫ, ТЯЖЕЛЫ ВЫ, ГОРЬКИ!..

Мирные дороги остались позади, оглянешься, вглядишься — и все равно не видно: все застлано туманом. Они остались там — в мирной, неправдоподобной, сказочной дали.

Впервые в жизни Саше пришлось идти пешком по своей земле, но во вражеском тылу. Впереди немцы, сзади тоже немцы, вокруг немцы, немцы. Саша видел приземистые стальные танки с черно-белыми крестами на зеленой пятнистой и серой броне. Он видел короткоствольные и длинноствольные орудия; жерла их были повернуты на запад, а это значило, что движутся они на восток. Он видел большие, одетые броней машины — транспортеры, в которых сидели гитлеровцы в касках и весело скалили зубы.

Он видел самолеты — истребители и бомбардировщики: они пролетали над ним на восток и на север и несли в когтях смерть советским людям…

Он видел на опушках леса окопы, залитые водой, блиндажи, раздавленные немецкими танками. Много этих танков оставалось на месте бесформенными обожженными грудами металла, но еще больше, очевидно, двигалось дальше, чтобы снова атаковать наших бойцов на новых рубежах.

Саша не раз проходил через эти горькие, отравленные ядом гниения, закопченные, пропитанные машинным маслом и кровью, взятые немцами после ожесточенных боев рубежи. Трудно было идти через них. Трудно было видеть неподвижные, вспухшие от жары тела, лопнувшие гимнастерки, чуть не лопающиеся сапоги и обмотки. Смерть жестоко обезобразила лица павших, но павшие-то ведь были свои, советские…