Здесь, на местах недавних жарких боев, еще не собрано было оружие — винтовки, пушки без прицелов и даже танки. Почти все оружие было разбито, исковеркано, и лишь кое-где попадались исправные винтовки.

Но Саша видел, не легко удалось врагу парализовать силу этого оружия. Рядом с советскими танками стояли и гитлеровские, тоже пробитые снарядами.

Саша мог бы вооружиться до зубов, но он взял — и то после раздумья — лишь один пистолет. Это был пистолет «ТТ». Саша хорошо знал, как с ним обращаться. Он решил, что, если его вдруг обыщут, он скажет, что подобрал оружие для интереса.

Саша видел и другую — совсем не военную — смерть. Один раз утром он вышел на околицу какого-то села и вдруг отшатнулся и повернул назад, ощущая в кармане грозный груз пистолета: между двух берез была сооружена виселица, а на ее перекладине висело трое босых, с завязанными назад руками, и была среди них женщина, совсем без одежды.

Грозный груз пистолета оттягивал карман. Саша мечтал, что где-нибудь на лесной дороге перережет ему путь грузовик, набитый гитлеровцами, и тогда он разрядит свой пистолет. Но счастливого случая все не представлялось.

На пятый день Саша подошел к Барсучьей горе, к ее западному крутому склону, опоясанному шоссейной дорогой. Он вышел из елового леса, мрачного, черного с синевой, и увидел осинник на ржавом болоте, а над ним уходящий вверх горбыль горы с одинокой корявой сосной на вершине.

Саша знал здесь тайные тропы. Он миновал болото, заметно подсохшее, отощавшее к осени, и стал взбираться на гору, к сосне. Оттуда открывался ему весь Чесменск, еще слегка дымный от многих потухших, но еще не прекративших источать синие испарения пожаров. По дороге с юго-запада вливались в город войска. Это была та же, знакомая Саше, черная лента техники, которая проползала мимо Валдайского монастыря.

Саша сел у подножия сосны и заметил, что и здесь шел бой. Весь южный склон горы был изрыт не очень крупными, но частыми воронками; ниже видны были остатки окопов.

Саша долго сидел возле сосны. Ему казалось, что он тоже виноват в несчастье народов, он кому-то не сказал что-то важное, кого-то не предупредил, что-то не сделал. Он тоже виноват! И вина эта ляжет на него. Тысяча километров, пройденных фашистами по советской земле, сотни городов и тысячи сел, захваченных ими хотя и во временное, но жесточайшее, бесчеловечное пользование, — вот она, вина!

Саша судил самого себя, один, на горе, под покровом спускающейся ночи, Саша беспощадно судил самого себя.

Саша, Саша! В тот трудный год не ты один бился грудью о родную землю. Не только тебе казалось, что за всю страну, попавшую в беду, один ты в ответе. Мы все тогда испили до дна горькую чашу стыда и скорби. В лесной глухомани, в примятой танками ржи, по мокрым степным балкам, на пепелищах сожженных дотла деревень — сколько нас, таких, как ты, страдало в черные дни отступления! Мы судили, как мы безжалостно судили себя! И мы были правы.