Саша решил раздобыть себе более подходящее платье. Он снова пошел через сосновый бор к железнодорожному поселку.
Поселок был нем и безлюден. Окна уютных одноэтажных домиков закрыты ставнями.
«Неужели все еще спят?» — удивился Саша и взглянул на солнце: оно поднималось к зениту.
Поселок словно вымер, и Саша понял истинную причину этого: пришла чужая, враждебная жизни сила.
«Зайду сюда», — подумал Саша.
Домик, который он облюбовал, ничем особенным не отличался от десятков других, только вокруг него было много зелени и цветов. Клумбы и грядки были чистые, словно сегодня утром их аккуратно пропололи; цветы — розовые астры и белые хризантемы — еще не увяли. И это понравилось Саше. Он решительно постучался в низенькую калитку.
Посторонний, чужой в этом мире безмолвного оцепенения звук гулко разнесся по соседним дворам, но не родил ни здесь, за синими ставнями, ни у соседей ответных звуков. Но Саша чувствовал, что сквозь ставни, сделанные из отдельных планок, как сквозь щели бойниц, на него смотрели настороженные и испуганные глаза. Он подождал минуту, а потом постучался еще раз и крикнул:
— Хозяин! Эй, хозяин!
Скрипнула дверь, послышались шаги. Они замерли. Саша ждал. В доме снова установилась тишина. Саша открыл калитку и прошел к двери.
— Открой, хозяин, — тихо сказал он, зная наверняка, что за дверью кто-то стоит.
— Кто там? — немного погодя раздался неприветливый мужской бас.
— Свои.
— Кто — свои?
— Русский я. Дело есть.
— Кто — русский? — недоверчиво, почти враждебно спрашивал мужской голос из-за двери. — И какое дело?
— Да откройте же! — нетерпеливо воскликнул Саша. — Неужели вы меня боитесь?
Лязгнул засов, в щель выглянула голова с бородой и усами, опущенными вниз. Холодные серые глаза внимательно окинули Сашу. В них ничего не дрогнуло, не засветилось ничего, только, может быть, в самой глубине холодела сдержанная тревога.
— Не пожалейте старой рубахи и каких-нибудь штанов, отец, — сказал Саша.
Мужчина помолчал. В глазах его по-прежнему ничего не отразилось.
— Все равно фашисты до нитки оберут, — прибавил Саша.