— Да, надо сходить, мама, — бодро отозвался Аркадий. — Предлагали мне тут одно дельце… в общем, я тебе объясню все после.

— Руку-то поранили или зашиб? — тихо спросила мать, печально опустив голову.

— Ну кто же меня мог поранить! — весело воскликнул Аркадий и обнял мать здоровой рукой. — Поскользнулся и упал… да на стекло. Ты не беспокойся… — так, царапина. Мне и не больно. Во, смотри. — Он сжал и разжал кулак, поднял и опустил раненую руку.

— Поешь чего-нибудь, — сказала мать.

— Это обязательно! Горяченькой картошечки бы!

— Я сварила.

Мать знала, что он попросит картошки.

Ах, мать, мама дорогая!..

Сытый, спокойный, уверенный в своих силах, Аркадий прошел мимо домика Настасьи Кирилловны. На подоконнике стоял обыкновенный глиняный горшок — тайный знак безопасности. Каждый день Аркадий сможет мельком любоваться им, вспоминать о друзьях, тайно работающих рядом, преисполняться бодростью и спокойствием — это ведь так необходимо ему. Только Аркадию, одному Аркадию будет раскрывать простой глиняный горшок, как идут дела у советских людей, как они, окруженные врагами, борются и побеждают.

Сборище полицаев, намеченное на семь часов утра, давно закончилось. Некий вождь, вернее даже старший вождь, — оберштурмбанфюрер с труднопроизносимой фамилией — долго говорил жуликам и проходимцам о великой миссии германской армии, о железных основах нового порядка, обещая дешевые блага за безупречную службу, то есть за безнаказанный разбой. Речь была, говорят, строгая, изобиловала угрозами и ругательствами (переводчик прилично перекраивал их на русский манер), но большинству полицаев она пришлась по душе: оберштурмбанфюрер оказался своим человеком. Он понятно мыслил, хотя и облекал разбойничьи рассуждения в некие научные одежды. Дорош, выступавший вторым, дополнил оберштурмбанфюрера, и стало окончательно ясно, какая власть утвердилась в городе и кто стоит у кормила ее. Жить можно!

Но Аркадий, к счастью, не присутствовал на этой словесной пирушке татей. Он знал, какие речи будут сказывать самодовольные правители, и поэтому не спешил.

Ленка встретила его испуганным вскриком. Она прониклась уважением к Аркадию (друг Шварца — звание не пустячное), представляла его этаким своеобразным столбом, о который можно опереться в случае усталости или какой-нибудь служебной промашки… а тут Дорош уже три раза осведомлялся, не пришел ли этот тип Юков. И последний раз Ленка заметила на губах начальника полиции пену.

— Ах, Аркадий, шеф разъярен! — прошептала Ленка, воздушно вспархивая со стула. — Он как больной…