— Узнаю, да, узнаю! Я был моложе его… Да, значительно моложе, — подчеркнул он, — когда Лев Евдокимович работал инженером на фабрике моего отца. Но я отлично помню этого умного, обаятельного, чудесного человека. Он был в высшей степени идейным человеком, этого в человеке нельзя не ценить! Где он сейчас? Он пишет?
— Нет, он не пишет, — тихо сказала Женя.
— Жаль! Очень жаль! — с искренним сочувствием произнес почтальон и огорченно развел руками. — Война! Это ужасно для нас, мирных, сугубо гражданских людей!
— Зачем же вы затеяли эту войну? — спросила Женя.
— Евгения! — грозно напомнила мать.
напомнила— Я — маленький человек, — ласково сказал почтальон. — Разрешите присесть, Марья Ивановна.
Мать кинулась к стулу.
— О-о, не беспокойтесь, прошу вас! Сядемте, пожалуйста. Повторяю, что я — маленький человек. Войну начинают могущественные силы. Мы с вами не причастны к этому, благодарение богу.
— Но разрешите… — начала Женя и смутилась («У него спрашивать разрешения?!» — мелькнула у нее мысль). — Но ведь недаром же вам предложен такой пост? — прямо сказала она.
— Я не посмел отказаться, — ответил почтальон, разговаривая с Женей, как с равной. — Как же иначе? Мои убеждения, политические и этические, коренным образом расходятся с основами, узаконенными Советской властью. Я — убежденный противник этой власти. Я за прямоту. Мне было бы по меньшей мере обидно, если бы вы, — он подчеркнул это слово, — стали убеждать меня, что ненавидели Советскую власть.
— Я этого не сделаю, — сказала Женя.
— Правильно, правильно! — воскликнул почтальон и взглядом вежливо дал понять Марье Ивановне, что в ее предупредительных толчках нет никакой необходимости. — Вы заставляете меня уважать вас!
— Не очень понятно, — пожала плечами Женя.
— Я же не господин из гестапо, — с улыбкой сказал почтальон.
— Вот как? — удивилась Женя.
— Да. Хотя и среди них есть культурные, порядочные и в высшей степени воспитанные люди.
— Да-а? — протянула Женя, не скрывая иронии.
— Да, да, — уверенно заявил почтальон.
— Не они ли уничтожают евреев?