— Я застрелю Ворона! — выкрикнула Сестра горностая и снова выстрелила в воздух.

— Перепугаешь стадо, — спокойно предупредил Брат оленя и указал на камень возле себя. — Садись, расскажи, как это вышло, что ты заставляешь меня выть волком. Помнишь, я предупреждал, что завою?

Сестра горностая не просто покачала, а потрясла головой: дескать, да, помню.

— Я только что стреляла в Ворона... не убила.

— Почему же ты не сдержала клятву?

Брат оленя поднялся с камня, внимательно осмотрел стадо и вдруг, запрокинув лицо кверху, завыл по-волчьи. Ближайшие олени насторожились, с удивлением глядя на человека, у которого обнаружился голос волка. Некоторые из них захрапели, беспокойно закружились на месте.

Прибежал, запыхавшись, пастух Брат орла, сказал испуганно:

— Я уж было подумал — волк. Чуть не выстрелил...

— Жаль, что не выстрелил, — печально сказал Брат оленя.

— Замолчи! — закричала Сестра горностая и, упав на колени, разрыдалась.

— Ну ладно, я пошел, — смущенно сказал Брат орла. — У вас тут свои дела.

— Ты постереги оленей и за меня, — не глядя на пастуха, попросил Брат оленя. — Я заночую наверху, у каменного великана. Там у меня палатка. Мне кажется, что в тех камнях опять таится эта подлая росомаха. Я пошел...

Даже не глянув на плачущую жену, Брат оленя пошагал в гору. О, как он боялся, что Сестра горностая не сдвинется с места и не побежит за ним вслед! Ведь у нее был и другой путь: вернуться в стойбище, туда, где сидел у костра Гонзаг. Как медленно тянется время! Далеко ли он уже ушел от камня, где осталась. Сестра горностая? Оглянуться бы. Но он скорее разобьет себе голову о камень, чем позволит это.

И вдруг Брат оленя споткнулся — услышал позади тяжелое дыхание Сестры горностая.

— Прошу тебя, подожди и прости еще раз! — закричала уже где-то совсем рядом Сестра горностая.

Но Брат оленя продолжал испытывать и себя и жену. Вот она уже схватила его сзади за ремень.

— Подожди. У меня сердце выскакивает... — И только после этого повернулся Брат оленя. — Ты же хотел... ты же надеялся, что я тебя догоню...

— Очень хотел. И очень надеялся... Сядь вот здесь, со мной рядом, отдышись.

Сестра горностая села на землю, положила голову на колени мужа. Оба долго молчали, находя умиротворение в том, что слышали дыхание друг друга...

Жена, похоже, уснула. Брат оленя не будил ее, вглядываясь и вслушиваясь в безбрежный мир: ему так хотелось найти в собственной душе устойчивость, равновеликую порядку в самом мироздании. Молчаливы и задумчивы горы. Ярус за ярусом поднимаются три хребта. Синие вершины их настолько истончаются в прозрачном воздухе, что кажется, они тоже становятся небом и соединяют с ним землю в единое целое. И море тоже соединяется с небом. А душа человека соединяется с горами и морем, а значит, и с небом.

Солнце, едва коснувшись воды, опять тронулось в небесный путь на своих златорогих оленях. Мерцали темно-красные блики на волнах. Брат оленя уже знал о несчастье на морском берегу: погиб его друг Рагнар Хольмер.

Да, это случилось всего несколько часов назад примерно в трех милях от стойбища. Каким тяжелым оказался день! Завтра надо, сколько возможно, заготовить мяса на зиму для собак. Для этого хватило бы и двух моржей, от силы трех. Нелишне содрать и несколько шкур. Но для этого тоже нужно не больше двух-трех моржей. Однако загублено больше сотни. Мерцают багровые блики на морской воде, и невольно приходит мысль о пролитой крови. Брату оленя кажется, что это души убитых моржей все еще никак не могут расстаться с морем и солнцем. Мерцают души, отдают последнее тепло морю, шлют свой прощальный свет всякому существу. Есть среди этих багровых знаков, трепещущих на морских волнах, и знак души человека. Печально Брату оленя. Всхлипывает во сне Сестра горностая. Надо бы разбудить ее, увести спать в палатку.

Горы наливаются голубым светом, истончаются их верхушки, соединяясь с небом. Гаснут красные блики на море. И там, где оно становится небом, как чье-то дыхание, вереницей летит лебединая стая. Печально Брату оленя от мысли, что Рагнар Хольмер этих лебедей не увидит.

А Сестре горностая снился сын...

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ НАМ НЕОБХОДИМ ТВОЙ СВЕТЛЫЙ, КАК СОЛНЦЕ, РАССУДОК

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

НАМ НЕОБХОДИМ ТВОЙ СВЕТЛЫЙ, КАК СОЛНЦЕ, РАССУДОК

Печаль нависла и над стойбищем. Мудрецы в чуме Брата совы вспоминали за священной трубкой здравого мнения Рагнара Хольмера. О, они хорошо понимали, что значил для них этот человек! И хотя в словах старцев было много скорби, мнение их об инспекторе охотничьего надзора от этого не становилось менее здравым.

Мудрецам прислуживала Гедда. Она тоже была потрясена гибелью Рагнара Хольмера, плакала Гедда. И старики, глядя на нее, сочувственно вздыхали. Гедда разливала в чашечки чай, подавала мудрецам и благодарила судьбу, что в эту тяжкую минуту оказалась вместе с ними.

У костра между белыми людьми, кажется, разгорался спор. Слышались голоса Томаса Берга и Ворона. Ялмар и его невеста Мария молчали.

— Вы испоганите здесь все! — доносился густой голос Томаса Берга. — Завтра я вам покажу, что происходит с тундрой, едва по ней пройдет трактор. Поймите, природа Севера... это как лик младенца.

Гедда переводила слова Томаса Берга старикам, и мудрецы согласно кивали головами: дескать, прав Томас Берг, прав безусловно. Они знали, что Ворон уже давно зарится на остров и каждое лето присылает сюда геологов.

— Можно было бы старому Бергу и протянуть трубку здравого мнения, — сказал Брат совы, принимая от Гедды чашку с чаем.

А спор у костра накалялся.

— Лик младенца. Не слишком ли нежно? — спросил Гонзаг, уклоняясь с раздражением от дыма. — Этак вы меня в хандру вгоните. Я, знаете ли, человек чувствительный.

— Язвительный вы, а не чувствительный! — сам стараясь быть порядочной язвой, зло сказал Томас Берг, аппетитно управляясь с добрым куском оленьего мяса.

Гонзаг тоже обсасывал косточку аккуратно, стараясь не испачкаться. Чувствовал он себя здесь неуютно, и ужин явно не радовал его.

— Как вам угодно, — сказал Гонзаг, держа на весу холеные руки и прикидывая, чем их можно было бы вытереть. — Вы, господин Берг, оленевод. Для вас дорог каждый олень. А для меня дорог каждый камень, в котором надеюсь увидеть горящий зрак полезного ископаемого. Мы квиты.

— А мертвый зрак убитого моржа вам не мерещится? — спросил Ялмар, не удостаивая собеседника даже коротким взглядом.

— Я в моржей не стрелял, — четко выговаривая каждое слово, как бесспорную истину, сказал Гонзаг.

Ялмар тяжело поднял голову и на этот раз уж слишком долго смотрел на Гонзага:

— Бывают такие браконьеры, которые убивают куда страшнее, чем те, кто лишь на зверя поднимает оружие...

— Понимаю. Оттачиваете свое перо. Так сказать, переживаете драматизм экологических проблем. — Гонзаг иронично улыбался: дескать, знакомые штучки, которыми не так и легко сбить меня с толку. — Неужели вы из тех, кто голосом древней кликуши кличет: назад, к природе, в пещеру?

— Ну, ну, ну. — Ялмар поднял руку, как бы уличая собеседника в бессовестной передержке. — Не кажется ли вам, что к природе следует идти не назад, а вперед? Только тогда и возможно человеку войти в бережно сохраненный, прекрасный наш дом, в самые светлые залы его. Именно в дом, а не просто в пещеру...

— Это, конечно, уже философия. — Гонзаг старался внушить впечатление солидной беспристрастности. — Но ведь человечество испокон веков пользуется богатствами недр. Извините, мне даже как-то неловко говорить такие элементарные вещи...

— А вы заметили, как в наш век элементарные вещи вдруг начинают порой превращаться в непостижимо сложные?

— Ну берегитесь! — не без злорадства загудел Томас Берг. — Теперь он душу из вас вытрясет!

— Было понятно, что надо строить шахты, — продолжал Ялмар, выбирая кусок мяса, но так и не выбрал. — И не заметило человечество, как постепенно стало вместе с шахтами копать себе могилу. Нет, я не против шахт, однако я против могилы. Но как уловить ту грань, когда шахта еще шахта, а когда она уже превращается в могилу? Как остановить тех, кто земной шар представляет себе не более чем наполовину уже опорожненной консервной банкой? И ведь неправда, что каждый камень вам дорог. Все это лишь риторика, в которой понаторели сильные мира сего...

— А вы в чем понаторели?

Ялмар, наконец выбрав кусок мяса, протянул его Марии, спросил извинительно:

— Скучно тебе?

— Не могу избавиться от страшной картины... Я о гибели инспектора.

Крепко зажмурившись, Ялмар покрутил головой и снова налил себе виски.

— Погиб человек, который и этот остров считал одним из уголков нашего благословенного дома. Я кое-что писал о Хольмере, а теперь вижу, как мало сказал о нем... — Повернувшись к Гонзагу, Ялмар как бы прикидывал, стоит ли тут распространяться, и все-таки не выдержал искушения. — А для вас остров этот всего лишь свалка на задворках, в которой нелишне покопаться, авось что-нибудь найдется. Но ужас еще и в том, что вы и такие, как вы, все, все вокруг себя превращаете в свалку. Дым из труб в небо, как в свалку. Грязь из трюмов супертанкеров, а то и нефть после катастрофы в море, как в свалку. Отходы из дьявольских реакторов атомных или химических котлов, из бактериологических инкубаторов в землю, в море, как в свалку. И становится земной шар сплошной свалкой, где может произойти самоуничтожение.