Сконфузившись, Брат медведя обескураженно развел руками.

— Ну и пусть, пусть будет так! — успокаивал он жену, загораживая ее собой от гостей. — Если будет дочь, назовем Сестрой тумана, если сын — Братом тумана.

— Почему тумана? — с прежним негодованием спросила Сестра куропатки.

— Да потому что пар в бане на туман похож. — Брат медведя повернулся к гостям. — Мне даже хочется иногда пар из палатки как-нибудь выпустить, мешает жену получше разглядеть.

— Ты что, ее обнаженной не видел? Мне представляется, вам тут ничего не стоит в чумах друг перед другом в чем мать родила... Дикари не признают это за стыд.

— Мы, дикари, никогда не показываем другим людям, что происходит с мужчиной и женщиной, когда они испытывают детородный восторг. Но вот иногда мы смотрим у Брата оленя телевизор...

— В этом чуме есть телевизор? — крайне изумился Гонзаг. — Ну, это бесподобно!

— Так вот, бывает, что мы смотрим телевизор, — продолжал Брат медведя, раскуривая трубку и отворачиваясь в сторону, лишь бы не встречаться взглядом с гостями, которым он вынужден говорить неприятные вещи. — И там порой происходит между мужчиной и женщиной такое, что никто видеть не должен. Особенно дети. А телевизор, наверное, смотрят не только наши дети...

— Нет, почему же, в порядочных домах... детей в таких случаях... — начал было возражать Гонзаг.

— Да бросьте! — махнул рукой Томас Берг, прерывая Гонзага. Перевернул на фанерном ящике свой стакан вверх дном. — Все. Пир закончен. Будем спать.

Смущенно улыбаясь, Брат медведя поднял пустой стакан, взглядом умоляя налить виски.

— Нет! — сурово воскликнул Томас Берг. — Не клянчи! Ложись спать. Смотри, вон жена твоя скоро в костер свалится.

Страдая от унижения, Брат медведя покрутил стакан, осторожно поставил его на фанерный ящик, положил руки на плечи жены.

— Пойдем. Я прогнал злого духа Оборотия. Я хочу, чтобы в этом убедился мой друг, Брат оленя.

— Я хочу виски! — Сестра куропатки запрокинула голову и запела.

Что-то заунывное, плачущее было в ее хрипловатом голосе. И вдруг она умолкла и неуверенно начала подниматься на ноги, тяжко опираясь на плечо мужа: она увидела, что во входе чума Брата совы показалась Гедда. Девушка медленно приближалась к костру. Она не сказала ни слова, но Сестра куропатки с виноватой улыбкой, заискивающе поспешила ее успокоить:

— Не волнуйся и не сердись... я больше не буду. Мы пойдем к Брату оленя. Пусть убедится, что Оборотень не совсем унизил нас...

Брат медведя и Сестра куропатки пошли прочь от стойбища не очень верными шагами. За холмом они остановились.

— Я хочу виски, — сказала Сестра куропатки, сцепив руки на затылке мужа и прижимаясь своим лицом к его лицу.

— Тебе кто лучше... я или Оборотень? — возмутился Брат медведя. — Давай вот присядем здесь. Видишь, какая трава? И никого вокруг. Ты и я. Никаким телевизором нас никому не покажут.

— Э, какой ты хитрый. Думаешь, не знаю, что тебе надо?

— Ну и хорошо, что знаешь. Если будет дочь... назовем Сестрой травы. Если сын — Братом травы.

— Ты почему про баню гостям рассказывал?! Почему?!

— Хотел доказать, что мы не такие грязные, как они думают. К тому же мне было так приятно вспомнить...

Брат медведя повалился в траву, заложил руки под голову, закрыл глаза, блаженно улыбаясь. Ему вспомнилось, как он первый раз оказался в бане с женой. Круглая печь была красной от раскаленного угля. Надо было вести себя крайне осторожно, чтобы не обжечься и не ошпариться кипятком. Но как тут будешь осторожным, если у Сестры куропатки такое удивительное тело, распаренное, теплое, влажное. Брат медведя взмахивал руками, точно старался разогнать мглу густого пара, и будто бы ненароком все норовил коснуться тела жены.

— Не смотри на меня! — строго приказывала Сестра куропатки.

— Да что тут, в этом тумане, увидишь? — лукавил Брат медведя. — А рассмотреть надо. Я точно такую женщину, как ты, вырежу из клыка моржа.

— Зачем тебе женщина из клыка моржа? Меня тебе мало?

— Мало...

— Ах, вот как! — Сестра куропатки двинулась на мужа и угодила в его объятия. — Значит, тебе мало меня! Еще и другую хочешь?

— Да нет же! Мне много, много тебя и все равно мало, — оправдывался Брат медведя. — Да тише ты, ошпаримся.

— Я сейчас целый таз кипятку вылью на тебя.

— Ты что говоришь, полоумная женщина! Иди, иди вот сюда, подальше от кипятка и печки. Иди, иди, если беды не хочешь.

Пугливо оглядываясь на печь, Сестра куропатки послушно шла туда, куда увлекал ее муж.

— Я тебя вырежу из кости моржового клыка, — бормотал он.

— Зачем меня из кости?

— Уйду на охоту, тебя не будет рядом. И тогда, тогда я... поставлю тебя перед собой... вырезанную из кости. Точно такую, чтобы вот это, и это было похоже, и это, ноги, бедра...

— Я камнем расколочу твою костяную женщину! В море утоплю.

— Ну пусть, пусть, я согласен, — шел на все Брат медведя.

Постигая своей мужской волей, силой, желанием тело жены, Брат медведя чувствовал себя так, будто дарует будущую новую жизнь всему сущему, всей природе, потому что она нуждается и в его мужской сути, без которой вымерзнут озера, не вырастут травы, не вылупятся птенцы, не родятся оленята. Вся загадка жизни в его тяге именно к этой женщине, через нее он способен достичь самой далекой звезды, и если на ней нет еще жизни, то она появится. Там возникнет каким-то образом их новое дитя и разожжет костер, отчего звезда станет еще ярче. А дитя даст о себе знать во сне матери и отца или в мечте, в конце концов, в новом неистребимом желании породить еще и еще одно доброе существо, чтобы жизнь никогда не кончалась.

Вот такие чувства навеяли Брату медведя воспоминания о той самой первой бане, где он к тому же ощутил, как становится легко и свободно телу, когда его не просто омоет, а обласкает теплая вода.

Перебирал все это в памяти Брат медведя, касаясь чуть вздрагивающими руками травы, и думал, что хорошо было бы, если бы появилась девочка — Сестра зеленой травы. Что ж, раз она сама уже опустилась рядом с ним на колени, то так тому и быть. И пусть, пусть проклюнутся птенцы, сейчас как раз пора их рождения. Пусть будет неистребима жизненная сила всегда и везде, чтобы во всем была только радость, чтобы не вкралось, допустим, в эту траву безвременное увядание, не проклюнулось бы вместе с птенцом в каком-нибудь недобром гнезде зло...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ДРЕВНИЙ ЗНАК

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ДРЕВНИЙ ЗНАК

Томас Берг и Гонзаг легли спать, а Ялмар с Марией ушли к морю, туда, где лежали туши убитых моржей. То там, то здесь шмыгали песцы, рычали собаки. Мария смотрела в море, время от времени отступая, когда накат прибоя приближался к ногам. Одна из чаек с особенно пронзительным криком порой почти касалась головы Марии и тотчас взмывала вверх. И вдруг морская вода взбурлила, и на поверхности показалась моржиха с моржонком. Это было так неожиданно, что Мария и Ялмар невольно отбежали в сторону. Моржиха вытолкала на берег моржонка, застонала, потом тихо заревела. Ялмар схватил Марию за руку, сказал потрясенно:

— Он мертв...

— Кто мертв? — не поняла Мария, наблюдая, как моржиха толкает моржонка все дальше на берег.

— Моржонок мертв. Она не может расстаться с ним с той поры, как его убили.

Тяжко вздыхая, фыркая, постанывая, моржиха обнюхивала моржонка, словно пыталась вдохнуть в него жизнь. Вдруг она вонзила клыки в гальку, разворотила ее, заглянула в образовавшуюся яму, вероятно помня, что именно здесь пролилась кровь ее детеныша. Завидев людей, подобрала под себя задние ласты, сделала прыжок. Мария и Ялмар отступили, крепко держа друг друга за руки. Покачав головой, как бы выражая бесконечно горький упрек, моржиха принялась сталкивать моржонка в воду. У самой прибойной полосы высоко подняла голову, заревела и скрылась с детенышем в морской пучине.

Мария и Ялмар долго молчали, глядя на море, и, видимо, все та же чайка пролетела над их головами с истошным криком.

— Господи, мать не верит, что дитя ее мертвое, — обессиленно сказала Мария. — А тут еще звучат в моей памяти слова твоего отца о тревоге в каждом доме, где ждут рождения ребенка...

— Ну ты и выдала себя моему родителю! — невольно воскликнул Ялмар и тут же схватил руки Марии. — Прости, я не о том должен был говорить. Неужели тебе там, у костра, пришло в голову...

— Да, да, да! — не позволила Ялмару досказать Мария. — Я знаю, теперь это будет мучить меня, пока не свершится... Жутко подумать... Мария, которая мечтала родить пророка, и вдруг рожает...

— Э, нет, моя дорогая! Я не позволю тебе думать об этом! Все, все, все! Табу!

— Но твой отец прав, об этом волей-неволей сейчас думает каждая беременная женщина.

— А ты не будешь! Запрещаю. Заклинаю. И пойдем хоть немного поспим.

В полумиле от стойбища, огибая высокий каменный холм, Ялмар и Мария увидели Чистую водицу и Белого олененка. Девочка выкладывала камни вокруг крошечного голубенького цветочка. Белый олененок, широко расставив ножки, казалось, вполне осмысленно наблюдал за ее действиями. Завидев белых людей, Чистая водица подбежала к Белому олененку, обняла за шею, словно показывая, что не даст его в обиду. Потом прогнала с лица притворную враждебность, широко улыбнулась и сказала: