Ялмар очнулся от голоса Оскара:

— Посмотри, Ялмар, — показывал он на одно из окон родильного дома. — У них светится елка! Давай за рождественскую елку, Ялмар! И сейчас... сейчас, вот увидишь, выйдет Хильда и скажет...

И Хильда действительно вышла. Нет, она не просто вышла, она стремительно выбежала, бросилась к Ялмару и поцеловала его.

— Поздравляю! — закричала Хильда, захлебываясь от морозного воздуха. — У вас сын, сын! О, если бы видели вы, какой у вас здоровый сынище!

— Ну а Мария?.. Как Мария?!

— Мария ваша молодец! И ребенок здоров! Он так заорал, что мы все захохотали и признали все, как один, что новорожденный поздравил нас с наступлением Нового года! Да вы гляньте, гляньте на часы!

На часах было начало первого.

— О Хильда, Хильда! Гонец доброй вести, Хильда, — бормотал Ялмар, протягивая серебряную рюмочку медицинской сестре. — За сына, Хильда, за Марию, за тебя, гонец доброй вести.

Хильда в притворном ужасе воскликнула:

— Вы с ума сошли! Я же на дежурстве! — И, точно боясь, что не одолеет искушения, побежала прочь. У двери приостановилась, помахала рукой, послала воздушный поцелуй и была такова.

Ялмар поднял руки и пошел медведем на Оскара. И схватились друзья, и начали бороться. Ялмар не выдержал, упал, обессиленный, в снег.

— О, если бы ты знал, Оскар, если бы ты знал...

А заснеженный Оскар без шапки сидел в сугробе, шумно дышал и утолял жажду снегом.

— Ну а теперь идем к моему папаше, — вдруг объявил он. — Идем, Ялмар! Уж если и есть человек, который...

— Да, да! — не дал договорить Ялмар. — Идем к Юну Энгену. Это единственное место, где я, возможно, хоть немного приду в себя...

Пошел седьмой месяц после того, как у Бергов родился сын, которого они назвали Освальдом. Он уже пытался вставать на ноги, этот малыш с голубыми глазенками, доверчиво взирающими на мир.

Когда Ялмар собрался лететь на остров, Мария высоко подняла малыша и сказала:

— Полетим и мы с тобой...

Ялмар взглянул на нее недоуменно, Мария засмеялась.

— Я шучу, конечно, Ялмар. Освальд слишком мал для подобных путешествий. Но ты будешь думать о нас и навеешь нам сны о Волшебном олене.

— О, тут уж я постараюсь...

— Постарайся, дорогой Ялмар. И пусть мчится пророк на Волшебном олене, как это умеет делать его отец, — нараспев, словно читая стихи, проговорила Мария.

Как она любила называть сынишку пророком! В шутку, конечно, если сын ее и пророк, то в том смысле, что своим появлением на свет он как бы заявил всему миру: я здоров, а это значит, что жизнь торжествует.

Да, самое сложное уже позади. Но с каким волнением наблюдала Мария за ребенком! Малыш улыбается. Он уже знает родителей. Он, слава богу, прекрасно спит, удивительно спокойный ребенок. У него отменный аппетит.

Конечно, бывает, что впоследствии выясняется: ребенок не владеет речью, он все еще не решается сделать свой первый шаг, хотя ему давно пора ходить. Мало ли что впоследствии выясняется. И прежняя тревога нет-нет, да и кольнет сердце Марии. Но Освальд, удивительный малыш, больше чем кто-либо другой прогонял ее тревогу. Пророк улыбался, Пророк тянулся к ее груди, Пророк ловил ручонками солнечный лучик. Он всем своим видом как бы пророчил: все будет нормально, все пойдет своим чередом, ты, конечно, со мной намучаешься, как это случается с каждой матерью, но ты будешь, будешь счастливой...

И вот впервые Освальд провожает отца в далекий путь. Он еще не знает, что это такое. Но придет время, и он сам отправится на остров Волшебного оленя... Это будет, обязательно будет!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ВЕДЬ ТЫ ЖЕ НЕ ЗОМБИ, ЛЕОН

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ВЕДЬ ТЫ ЖЕ НЕ ЗОМБИ, ЛЕОН

Появление Ялмара Берга на острове вызвало сложное чувство в душе Леона. Еще до того, как Ялмар протянул ему руку, он спросил в упор, почти исступленно:

— Что с Марией?

Ялмар не придал особого значения странному тону Леона, спокойно ответил, как если бы перед ним был человек, испытывающий к его жене всего лишь дружеское расположение:

— Слава богу, Мария чувствует себя прекрасно. Вам, наверное, известно: у нас родился сын.

— Поздравляю, — уже не столь напряженно проговорил Леон, — я знаю об этом и даже имел случай поздравить Марию.

— Мы, кажется, не успели поздороваться...

На приветствие Ялмара Леон ответил рукопожатием крепким и долгим. Как ни странно, он не испытывал к нему вражды. Мало того, Леону представлялось, что Ялмар стал едва ли не его спасителем. Свои чувства к Марии Леон сам определял как ненастье, в котором закружился и потерял себя безнадежно. Однако насколько было бы ему труднее, если бы он видел в своем сопернике недостойного человека! А Ялмара Берга Леон невольно уважал и даже утешал себя мыслью, что оказался способным в столь сложном для себя положении на непредвзятое мнение.

— Нам надо бы поговорить о мистере Стайроне, — сказал Ялмар несколько рассеянно, глядя куда-то вдаль поверх головы Леона.

— У меня нет настроения говорить об этом господине, — сухо ответил Леон. — Однако я советовал бы вам поостеречься его. И особенно я это советовал бы Марии. Кстати, если вам нетрудно, вы можете обращаться ко мне на «ты»...

— Скорее наоборот. — Ялмар присел на нарту рядом с Леоном. — Представь себе, Леон, я хотел дать тебе точно такой же совет. Ведь ты, насколько я понял из слов Марии, тоже ушел от Стайрона...

— Это не то слово. Я сбежал! — вдруг с ожесточением воскликнул Леон.

И, точно бы застеснявшись своей взвинченности, заставил себя успокоиться. Прикурив от трубки Ялмара сигарету, он показал на колдуна, который, похоже, дремал у костра рядом с чучелом росомахи.

— Я сегодня имел честь беседовать с этим странным человеком. Вы, вероятно, его хорошо знаете. Что вы думаете о нем?

— Он, конечно, параноик, — угрюмо нахохлившись, сказал Ялмар. — У него навязчивая идея так называемого первочеловека, который начнется, как он говорит, после очистительного ядерного огня...

— Вот, вот, меня это и удивило! Я слушал его и думал о мистере Стайроне. Ведь Стайрон, в сущности, тоже параноик, только куда пострашнее Фулдала. Это две стороны одной и той же медали. Там сверхчеловек должен утвердить себя после атомного апокалипсиса, а тут первочеловек...

Ялмар долго молчал, с каким-то болезненным чувством наблюдая за неподвижно застывшим колдуном, и только после этого согласился с Леоном:

— Они, конечно, похожи в своей паранойе. С той лишь существенной разницей, что Стайрон — причина атомного безумия, а Фулдал — следствие. И еще разница: Стайрон действует с дьявольской энергией, а этот, хоть и не очень безобидный, однако отшельник с болезненной созерцательностью.

Увидев, как мать у одного из костров бросала куски мяса в кипящий котел, Леон облокотился на колени и, стиснув ладонями голову, застонал.

— Скажите, Ялмар, ну что, что мне делать?! Вы посмотрите на мою мать, в кого она превратилась? А ведь была, поверьте, была она... — Леон не договорил.

Ялмар не знал, что ответить этому юноше, отчаяние которого было нетрудно понять. Наконец промолвил не очень уверенно:

— Тебе еще надо разобраться: не здесь ли и оказалось ее спасение...

— Какое, к черту, спасение? Я сегодня пережил всего лишь краткий миг странного умиления от мысли, что меня обстоятельства швырнули на много веков назад. Но это был миг, после которого, как после тяжелого похмелья, стало еще тяжелее. Во-первых, и здесь присутствует двадцатый век, а во-вторых... Впрочем, я о другом... Это мне, мне надо спасти мать!.. Увезти ее отсюда, что ли? Но куда я ее увезу? В прежний дом, к моему отцу? Так она там повесится, если даже отец пустит ее в свой дом.

— Я хочу напомнить, Леон, что существует такой человек, как Брат оленя. Ты должен понять, что это за человек...

— Да, да, конечно, — словно спохватившись, что невольно выявил свою душевную глухоту, сказал Леон. — Хотя мне трудно при виде этих чумов предположить, что здесь возможно хотя бы подобие каких-то высоких чувств. Боюсь, эти тонкие покрышки чумов окажутся бетонной стеной, за которой я не смогу ни черта разглядеть...

— Э, нет, Леон, нет, не торопись с выводами, — в голосе Ялмара просквозило непроизвольное отчуждение.

Леон почувствовал это, низко опустил голову.

— Я в тупике, Ялмар, — словно оправдываясь, тихо сказал он. — Я не знаю, как жить дальше. Не могу же я, как Фулдал, существовать на этом острове отшельником.

По-дружески положив руку на плечо Леона, Ялмар попытался заглянуть ему в лицо. Он боялся, что юноше не понравится его жест, но тот как-то обмяк, видимо, очень нуждался именно в том, чтобы почувствовать чью-то дружескую руку. И тогда Ялмар сказал:

— Мне трудно что-либо советовать. Но я убежден — тебе станет легче после того, как ты сделаешь здесь кое-какие открытия.

— Что вы имеете в виду?

— Это непросто объяснить, Леон. Я сотни раз бывал на этом острове. Отец воспитывал меня, как дикого оленя, на воле. Я рос здесь. И теперь меня порой тянет сюда, будто перелетную птицу. Я научился отсюда смотреть на мир как бы со стороны, так легче различать самое крупное и главное. Поверь, это не позиция стороннего наблюдателя, это скорее для меня какая-то очень важная исходная точка, если к тому же еще учесть и мое глубокое уважение к здешним людям. А они достойны глубочайшего уважения. Попробуй проникнуться подобным чувством, сделай паузу, что ли, попробуй осмотреться.