– Но Иван Васильевич был природный государь! А сей самозванец!

– Оно так!

– И многим сие ведомо! Потому ему надобно вести себя благочестиво!

Бельский поднял руку и потребовал тишины:

– Бояре! Вы снова забыли и что Ивана Васильевича многие называли не сыном великого государя Василия Третьего, а сыном боярина Овчины-Оболенского.

Нагой вспомнил:

– Государь страшно не любил, когда тако говорили. За такие слова на колья сажал.

– Именно! – вскричал Бельский. – Учредим новую опричнину и напугаем всех. Потому я и говорю – следует начать с Шуйского Васьки. Затем еще человек двадцать из знати возьмем, и все замолчат!

Кто-то спросил:

– Но кто государю про сие скажет?

– Я скажу! – согласился Бельский. – Надобно нам царька крепко испугать. Так некогда Иван Васильевич испугался и приблизил к себе верных слуг. Так была создана опричнина. И Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский не боялся руки марать в крови.

– И мы станем крепко!

– А чего не стать? Станем!

Бывшие опричники снова выпили.

Бельский внимательно следил за ними. Какие это были люди в прошлом. Не боялись ни бога, ни черта. А теперь? Что с ними стало? Неужели с годами прошла их лихость и желание брать все от жизни? Как с такими вот товарищами дела большие делать?

Федор Нагой ранее не побоялся в глаза Годунову плюнуть и на пытки шел. А что теперь? Кинь ему кость в виде новой вотчины – продаст с потрохами.

Но Бельский всё равно сдаваться не собирался. Если надо он найдет иных союзников.

Федор Нагой поднялся со своего места и поднял тяжелый золотой кубок с вином:

– Хочу выпить за здравие государя нашего, Дмитрия Ивановича! Пусть царствует нам на благо!

– Слава государю!