Ну а такое их стремление к звёздам, к тому же не может тебя прокормить в итоге, и типа делай что знаешь. А раз ничего не знаешь, а сам себе на уме это частное знание, то для того чтобы заработать на хлеб себе насущный (а как без этого пустяка обойтись людям с возвышенными насчёт себя мыслями, как-то никак им не приходит в голову и не догадывается, как бы они не пытались перейти на подножный корм), приходится делать то, что руки от природы, от своего рождения могут, умеют и способны.

– Он что, босиком вначале на улице шлялся, а затем сюда заявился, размазывать пол. – Продолжала возмущаться уборщица. – Да кто этого босяка сюда впустил?! – прямо от сердца всё к ответу всевышнего призвало в уборщице, у которой при виде всей этой натоптанности руки просто опускаются. А Клава к ней, но только в этом вопросе присоединяется. Хотя отчасти она догадывается, кто мог бы быть тем столь великодушным человеком, кто впустил сюда этого босяка.

– Это официант. – Всё знает Клава о подоплёке всего тут, в кафе, и за тем столом, над которым так негодовала уборщица, произошедшего. И Клава, недолго думая, забрасывает монету в карман и вперёд искать официанта. На что времени много не тратится, в отличие оттого, чтобы довести до понимания официанта, что от него нужно.

И на все вопросы Клавы: «Кто сидел вон за тем столом», официант умело отнекивался или увиливал, заявляя, что он всех уже и не упомнит. Да и не входит в его обязанности всех посетителей запоминать. – Вот если бы они тут устроили скандал, чего в нашем образцовом заведении не наблюдалось с самого открытия, или же чего-то другого погрубее, прихватив в карман не своё, то это другое дело. Но опять же, не моё. – Прямо скала в своей упёртости этот официант, явно запуганный теми типами с бандитскими рожами. Так что Клаве никак не убедить быть ему откровенным с нею.

– Ага, я вам сейчас всё расскажу о том типе. А вечером меня в тёмном закоулке встретят они, да и выбьют из меня всю память. А чтобы я больше ни о чём не распространялся, в том числе и об этой встрече, то они заставят меня прикусить язык до самого основания. А она мне тут чешет о какой-то потере. Вот остаться без языка, это потеря. А остальное не в счёт. – Упёрся на этих мыслях в себе официант и его никак сегодня с места не сдвинешь. А завтра он, само собой, увольняется из этого опасного места, и больше сюда ни ногой.

И на этом вроде всё, и напористая девушка уже собралась сдать свои позиции и отстать от официанта, а он уже приготовился вздохнуть свободно, как вдруг она, что-то вспомнив, обращается с вопросом к официанту: «А камеры здесь есть?». А официант, что за дурья башка, и не подумал о последствиях и сболтнул лишнее. – Есть. – А как только он это сказал, а на самом деле подписал себе смертный приговор, то он и осел в ногах, не понимая, как так он попался. А вот пытаться убедить эту напористую девушку в том, что камеры хоть и есть, но они давно уже не работают, совершенно бесполезное занятие. Она ему и в это уж точно не поверит.