Но зеркало Клавой отчего-то никак не находится, хотя она прекрасно знала, что одно из них висит прямо над буфетом (однозначно Иван Павлович тут как-то вмешался), а слишком демонстрировать перед Иваном Павлович, с большой не простотой на неё поглядывающего, растерянность в себе и такой поиск поддержки себя в зеркале, она отчего-то не хочет. И Клава, смирившись только вот с таким положением, – она не может оглядываться по сторонам и вынуждена придерживать на себе взгляд Ивана Павловича, – включает своё воображение и без всякого зеркала видит себя и то, что она может запросто растерять в себе после выбора красной конфеты с именем «Съешь меня». – Сама собой подавись, обмылка кусок.

И Клава ещё больше укрепляется уверенностью не поддаваться на все посылы Ивана Павловича насчёт этого выбора, и уже собирается ему это заявить в жёсткой и категоричной форме, как вдруг наталкивается на ошеломившую её мысль. – А может это проверка моей силы воли? Смогу ли я пойти на самопожертвование не на словах, а на деле, если от этого будет зависеть жизнь самого дорогого для меня человека, Тёзки? – Клава, на мгновение онемев, впала в ступор от такой предлагаемой для выбора действительности, своего рода конфликта интересов, где на одной чаше весов находится жизнь Тёзки, а на другой…её же жизнь, – ведь для неё смерть, потеря своей красоты.

И тут Клава не выдерживает, и вся, но только внутренне, взрывается. – Нееет! Я не смогу! – вырывается из Клавы первая слёзная эмоция, которая переформатируется в другую истеричность. – Мама дорогая, да что он со мной делает и чего он от меня добивается?! – без использования средств оформления и доставки на поверхность слов, одним дыханием выплёскивает из себя этот крик души Клава.

Но, как правило, такие взрывы скоротечны, и Клава, выдержав в себе всё то, что несёт в себе всякий взрыв, где только взрывной волной потряслись ресницы её глаз, с холодным взглядом смотрит на ненавидимого ею сейчас всем сердцем Ивана Павловича (а он-то причём?), и спрашивает его. – Если эта конфета настолько опасна для употребившего её, то, что она тогда такого даёт, что это перекрывает все её минусы?

Иван Павлович выдерживает паузу, и говорит. – Её преимущество в том, что вы не только в новом для себя, в момент преобразившемся облике, не будете узнаны, а вас и узнавать никто не захочет, с отвращением отворачивая от вас голову. А это даёт нам большую фору в противостоянии с нашим противником, и плюс полную свободу действий. Что нам как раз сейчас и нужно. К тому же они будут поставлены в тупик вашим исчезновением из поля их зрения, а что это за жирная корова к вам ходит, то это им и знать не захочется. Ну как, вполне обоснованные для её применения характеристики? – Иван Павлович крепко так посмотрел на Клаву, как бы пытаясь убедиться в её понимании того, что иногда так бывает, что без жертв со своей стороны никак не добиться поставленной цели.