К вечеру мы прибыли в прибрежный городок Сплит и сразу же отправились в небольшой ресторанчик на площади у моря. Мы ели вкуснейшую пиццу и смотрели, как множество людей стекается к пляжу. Найти отель удалось не сразу – мы забыли карту, запутались в указателях и вдобавок не знали хорватского, а местные не то чтобы говорили по-английски. Проехав по встречной полосе сразу по нескольким мощеным улицам с односторонним движением, потом задним ходом, с разворотами на узких переулках – мы наконец нашли приют в отеле на набережной. Мы с Дороти поселились в одном номере, балкон которого, как выяснилось, выходит в стену соседнего дома, но мы так устали, что было все равно. Ванная напомнила ванную в Кигали – с зеленой плиткой повсюду, будто я в малахитовой пещере. На сей раз я не стала искать следы крови в межплиточных швах.

Наутро Билл сорвал нас с завтрака – во что бы то ни стало надо успеть на первый паром до острова Брач. День был ясный и солнечный, мы сидели на верхней палубе и загорали, причем полностью одетые: странная маленькая семья во главе с патриархом в пропахшей трупным смрадом шляпе. На пароме Билл сумел каким-то образом познакомиться с двумя местными девушками, которые обещали показать нам «лучшие пляжи Адриатики». После того как мы причалили к берегу, девушки заявили, что нам обязательно нужно попасть в город Бол: последовав их совету, мы вначале взобрались на вершину сухого и скалистого острова, а затем спустились по извилистой дороге к пляжу с чарующе прекрасной голубой водой.

В отеле «Элафуза» нас с Бекки и Дороти поселили в жаркий номер с балконом. Море скрывалось за соснами. Увы, подъем и спуск со скалы оставили нас без сил, и мы буквально рухнули на кровать. К третьему и последнему утру отпуска я почувствовала себя совсем отдохнувшей: ранние подъемы с посиделками на балконе отеля, легкий ветерок, звуки начинающегося дня – крики чаек, закипающий чайник, негромкие голоса снизу – все было прекрасно. Жаль, что не получилось в полной мере насладиться пляжем: он был каменистым и многолюдным, а из-за того, что на горизонте виднелся соседний остров, не было ощущения простора. Многие загорали топлес, и это вызывало у моих коллег-мужчин смешанные чувства. Я же никак не могла понять, злит меня такое поведение мужчин или просто огорчает.

Город Бол очаровал меня – это одно из самых живописных мест, где я когда бы то ни было оказывалась. Старые каменные здания, темно-зеленые окна со ставнями и железные балконы: по вечерам я разглядывала, что за жизнь идет в этих домах. Кто-то ужинал, кто-то готовил еду, кто-то читал… До позднего вечера люди прогуливались по улочкам. В одну из ночей полная луна взошла в компании Венеры, и я смогла различить сюрреалистический остров, мрачный и темный, с небольшим скоплением огней прямо у кромки воды.

В последнее утро отпуска я решила прогуляться по пляжу в одиночестве. Я прошла довольно много, в итоге прилично отдалившись от линии отелей, затем спустилась по камням к воде и, выставив таймер на фотоаппарате, сфотографировалась на фоне Адриатического берега. Тогда мне казалось, что я выгляжу независимой, но несколько лет спустя, когда мне снова попалась эта фотография, я пришла к выводу, что вид у меня там просто несчастный.

* * *

Билл обещал, что будет вести машину на «разумной» скорости, и мы поедем в Мостар, затем в Сараево, где, возможно, останемся на ночь, а после – отправимся в Тузлу, чтобы узнать, как обстоят дела с обустройством морга и как идет разминирование. В итоге мы не остались в Сараево, ограничившись проездом по Аллее снайперов [4], Башчаршии (старому району с мощеными улицами), посещением штаб-квартиры IFOR и старой разбомбленной библиотеки. Мы встретили Джона и вместе поужинали в понравившемся ему рыбном ресторане на берегу реки, возле полуразрушенного моста. Затем мы отправились в Тузлу. Шел дождь. Я была в машине Билла, на заднем сиденье. За окном – кромешная тьма, машин практически не было, свет фар освещал только разбитый войной асфальт и армейские понтонные мосты. Я начала говорить с Биллом, просто чтобы не дать ему заснуть. Мы хорошо пообщались: обсудили его работу, его планы, эту миссию и то, как достичь лучших результатов. Билл вел машину необычайно аккуратно для него.

В Тузле мы остановились в отеле «Бристоль», где уже жил Хосе Пабло. Номера были уютные, обжитые и хорошо оснащены разной электроникой. На следующий день, правда, Билл переселил нас в дом, арендованный «Врачами за права человека» для людей, работавших в морге. Свободных комнат там не было, но мы полагали, что это ненадолго – пока не разминируют наш объект, – и приняли временные неудобства спокойно. Ночью мужчины спали на диванах в столовой, женщины – на полу в гостиной на втором этаже. Днем все мы работали в морге, чтобы миссии не нужно было нанимать дополнительную рабочую силу. А потом, практически одно за другим, произошли три события. Первое: разминирование было отложено на неопределенный срок, поэтому меня перевели в морг на должность антрополога, поручив заниматься подготовкой материалов для суда. Второе: разминирование внезапно было возобновлено – и именно в тот момент, когда Билл уехал на две недели по срочным делам в Шотландию. Третье: в связи с отсутствием Билла Хосе Пабло принял командование нашей полевой группой, а меня назначили на его место в морге.

Глава 12 Морг

Глава 12

Морг

Морг находился в Калесии – буквально в паре минут езды от Тузлы. Он был развернут на территории бывшей швейной фабрики, сильно пострадавшей от обстрелов, следы от пуль и снарядов встречались повсеместно – и снаружи, и внутри здания. Многие окна были выбиты, и ветерок свободно гулял среди старого, заброшенного оборудования. Там были и мощные паровые утюги, и конвейерные линии с вешалками, и кухня со столовой. Водопровод не функционировал, но Джефф привез цистерну с водой и установил сборные душевые и туалеты в большом контейнере возле здания. Старые заводские душевые могли служить нам только в качестве раздевалок – дверей там не было, так что по утрам то и дело слышалось «Свободно!», когда мужчинам нужно было пройти мимо женского отделения.

Мой первый день в морге без Хосе Пабло можно описать так: глубокий вдох и погружение в лабиринты мыслей и эмоций окружающих людей. Еще когда я бывала в морге в качестве помощницы, у меня сложилось впечатление, что работающие здесь люди не успевают отдыхать, что в итоге привело к полноценному нервному срыву у троих, а один коллега вообще покинул миссию. Помню, в один из тех дней я очищала кости на улице и вдруг услышала долгий истошный крик. Я не поняла, откуда он исходит, и лишь позже узнала, что это был кто-то в самом морге, но кто именно – осталось неизвестным. Атмосфера была очень напряженной. Боб Киршнер, главный патологоанатом руандийской миссии, а также и миссии в Боснии, очень часто повышал голос, что совсем не похоже на него.

Мне не хотелось лезть в банку с пауками, чтобы узнать, что там происходит. Я не знала никого, кроме Питера Большого Викинга Кнудсена, прозектора, работавшего с нами в Кибуе, и Хуэрены-младшей Хоффман из Техаса, которая еще до меня была студенткой Уолта Биркби в Университете Аризоны. Это была разношерстная команда из шотландских, американских и турецких патологоанатомов, британских и швейцарских прозекторов, нидерландского фотографа и американских антропологов. Я просто надеялась, что все как-нибудь само устаканится, в конце концов, протокол работы морга был простым и неизменным.

Тела, подготовленные для осмотра, лежали в контейнере-рефрижераторе, стоявшем прямо у входа в здание. В начале рабочего дня прозекторы привозили партию тел в морг, причем вся партия должна была быть составлена из трупов, которые лежали в могиле рядом. Тела в мешках передавались патологоанатомам и по одному доставлялись в рентгеновский кабинет, где мешок помещали на стол, затем раскрывали, а его содержимое сканировали с помощью рентгеновского флюороскопа. Патологоанатом и прозектор в защитных свинцовых жилетах стояли около стола, а рентгенолог обследовал останки с помощью линзы флюороскопа. Рентгеновское изображение появлялось на подключенном к прибору телевизионном мониторе. Наблюдая за картинкой на мониторе, патологоанатом мог обнаруживать различные посторонние предметы внутри тел, которые затем локализировались и фиксировались при помощи ретгеноконтрастного зонда. Зонд был виден на экране черным, как и пули, шрапнель, пряжки ремней, украшения и другие металлические объекты. Коснувшись зондом объекта, патологоанатом документировал его местонахождение, затем извлекал объект и передавал специалисту по сбору вещественных доказательств.

После рентгена мешок с телом перевозили на одну из нескольких станций для вскрытия, находившихся в большом, похожем на склад, главном зале. Здесь прозекторы снимали с трупа одежду, которую затем выносили на улицу и промывали водой из шлангов. После удаления одежды специалист по вещдокам собирал все найденные артефакты. Затем патологоанатом производил вскрытие, а антрополог осматривал кости и брал образцы костной ткани, которые представляли антропологический интерес. Эти образцы вместе с черепом и костями со следами травм затем выносили на улицу, промывали и раскладывали на антропологическом столе (всего у нас было пять таких столов). Теперь наступала очередь судебного антрополога, и эта фаза процесса протекала довольно быстро. Вот как я описала последовательность действий антрополога в своем дневнике: