– Вот провинция, где горят целые городские кварталы, где более 700 тысяч человек бежали из своих домов. Многие погибли. И чего же просят выжившие? Не миротворцев. Не военных наблюдателей. Судмедэкспертов.
Репортаж, в котором жители косовского села просили помощи судмедэкспертов, стал для меня очень личным. Он выступил своего рода лекарством от страха, поселившегося во мне после прочтения другой статьи, опубликованной несколькими месяцами ранее. В ней говорилось о судмедэкспертизе в Демократической Республике Конго. Так теперь назывался бывший Заир, переименованный генералом Лораном Кабилой после свержения им президента Мобуту. Во время захвата власти множество мирных жителей было убито или пропало без вести, в том числе 250 тысяч руандийцев, бежавших после геноцида в 1994 году. С тех пор они жили в лагерях на востоке Конго. И вот стали появляться сообщения, что многих беженцев убили солдаты Кабилы. Африка приросла братскими могилами. Организация Объединенных Наций направила в Конго аргентинскую группу судебно-медицинских экспертов для расследования, но когда группа прибыла, Кабила держал их несколько недель в Киншасе (на западе страны), а с востока пришли странные вести: военные эксгумируют могилы и сжигают тела. Прочтя эту статью, я вдруг почувствовала, что могла ошибаться, веря, будто судебная антропология и связанные науки, если применить их в расследовании нарушений прав человека, способны помочь искоренению спонсируемых государством убийств мирного населения. Репортаж из Конго доходчиво объяснял, что тираны всего мира не перестанут считать убийство кратчайшим путь к политическому триумфу. Разве что улики получше спрячут. Или уничтожат.
Подвергнуть сомнению основное представление о том, как устроен мир, уже достаточно большое потрясение, даже если оставить за скобками необходимость внесения и других коррективов. Я вернулась в аспирантуру после двух миссий в Боснии в 1997 году: проекта «Врачи за права человека» для Международной комиссии по пропавшим без вести в Сараево и судебно-медицинской миссии МТБЮ в Брчко. Через несколько дней после возвращения в Штаты я отправилась на свое первое занятие в университет Небраска в Линкольне: в полевой одежде, угрюмая и нелюдимая, в предвкушении, если у меня кто-то что-то попросит, я скажу:
– У меня даже ручки нет, – а затем рявкну: – Какой смысл в том, что мы сидим здесь и обсуждаем тонкости матрилокальности и ее влияние на гендерную идентичность, когда люди умирают по всему миру ПРЯМО СЕЙЧАС?
Однако вскоре я должна была признать, что трое моих профессоров не только хорошо эрудированны, но также отлично осведомлены о происходящих в мире вещах. Я расслабилась и признала авторитет университета, отдав должное таким его опциям, как свободный выбор тем для работы, что позволило мне исследовать такие предметы, как преколониальная Руанда, или же, воспользовавшись своим новым пониманием воздействия дисбаланса соотношения полов на популяцию эскимосов, применить его к постконфликтным группам, таким как «Женщины Сребреницы».
Как ни странно, но отдаленность от могил и моргов и в то же время постоянное погружение в тему, но уже на другом уровне, дало мне ясное понимание нужности моей работы во «Врачах за права человека» и международных трибуналах. Чем больше я читала о событиях, в результате которых было убито множество людей, чем чаще смотрела на эти гибели через исследовательскую оптику, тем большее эмоциональное наполнение приобретала моя работа на могилах. Бывало, по ночам я просыпалась от того, что мне приснилось, что я вновь в поле, вновь на захоронении. Утром я шла на занятия, речь заходила о какой-то концепции, и я думала: «О, это полностью применимо к Руанде». Потом по дороге домой я слушала по радио репортаж об аресте и отправке в Гаагу одного из обвиняемых в резне в Вуковаре. А потом была эта статья о Конго… Я почувствовала себя плохо физически. Но когда я узнала о просьбе жителей Рачака, я на секунду почувствовала, будто они обращаются лично ко мне. Журнал с репортажем из Рачака был первой вещью, которую я положила в сумку, собираясь в Косово.
В аэропорту Цюриха группа саперов из Зимбабве шагала вдоль рядов европейских туристов. Я знала, что саперы, скорее всего, добираются в Косово через Македонию, поскольку косовские аэропорты все еще не работали. Поэтому я решила последовать за саперами до выхода на посадку. Где обнаружился, конечно же, Хосе Пабло Барайбар.
Полет до Скопье показал нам страну, которая сверху выглядела вначале как Швейцария с ее альпийскими хребтами, затем как богатая пышными пастбищами и фермерскими полями Австрия и, наконец, как гористая, с пожелтевшими холмами Калифорния. Правда, вместо калифорнийских дубов здесь был ржаво-красный кустарник. Самолет начал снижаться, и я увидела еще больше фермерских полей, множество домов с крышами из красной черепицы и недостроенными верхними этажами – типичная картина для Греции, Боснии и Хорватии. С воздуха Скопье похож на дно ковша с изящно загнутыми вверх краями. Вдали виднелось Косово с его острыми заснеженными вершинами, словно нарисованными на небе.
Аэропорт Скопье напомнил мне загребский: небольшое здание с двускатной крышей, к которому просто подруливает самолет. Из здания к самолету подвозят открытый трап. Есть что-то необычное в том, чтобы выйти через заднюю дверь самолета. Это, наверное, как побывать в Африке. Внутри аэропорта нас встретили два администратора МТБЮ, приветливый американец Фил и молодая голландка Маделон Шара. На протяжении многих лет я обменивалась с Маделон факсами и электронными письмами, касающимися билетов на самолет и дат миссий, и мне было интересно увидеть ее вживую. Поначалу мне показалось, что ее красота и безупречный стиль в одежде не вполне совместимы с условиями работы в миссии, но со временем я поняла, что она умеет быстро приспосабливаться к обстоятельствам и хорошо знает свое дело. За нами в очереди за визой стоял блондин с всклокоченными волосами, и Маделон спросила его:
– Вы из МТБЮ?
Блондин растерянно посмотрел на нее:
– Простите? Что такое МТБЮ?
– Неважно, – быстро ответила Маделон и отвернулась. Это было в стиле Джеймса Бонда. Мне понравилось.
Бóльшая часть багажа еще не прибыла, в том числе вещи Жюстин Майкл, офицера из австралийской федеральной полиции. Жюстин оказалась единственной женщиной, кроме меня, купившей билет на наш самолет. Ее чемоданы остались где-то в Сингапуре, поэтому я отдала ей свой дополнительный комплект вещей: – от одежды до туалетных принадлежностей, – который лежал у меня в ручной клади. Я брала его как раз на тот случай, если меня настигнет та же участь.
Нас отвезли в офис МТБЮ, который располагался в бывшем посольстве Югославии: большой белый трехэтажный дом с видом на Скопье. Здание находилось в пригороде, со множеством домиков с розовыми кустами перед ними. Отсюда центр города с его многоэтажками, одним дорогим отелем и протекающей через весь город рекой казался несколько ирреальным. В офисе нас сфотографировали для временных удостоверений личности, мы подписали множество бумаг, а затем отправились в отель «Тасино Чесмице».
Я поселилась в одном номере с Жюстин. Она очень обрадовалась, узнав, что у меня есть фен. Когда она попыталась подключиться через свой мощный ноутбук к спутниковой связи, мой подержанный ноутбук (кажется, 1990 года выпуска) отключился. Я чувствовала себя инкогнито. Я побывала уже на пяти миссиях, но об этом было известно только Хосе Пабло. Пускай я кое-что знала со времен прошлых миссий, но многое изменилось: встреча в аэропорту со всеми формальностями (со списком имен всех участников), затем – сразу же – подписание документов. Неплохое начало. Возможно, за прошедшие четыре года МТБЮ удалось придумать, как улучшить организацию судебно-медицинских миссий. Быть может, в этот раз нам даже привезут подходящие лезвия для скальпелей.
На следующее утро к нам присоединились еще четыре археолога, один офицер полиции и несколько водителей. Мы отправились в Косово. Мы с Жюстин ехали в машине с водителем, которого звали Блерим, он был из Приштины. Наша колонна выехала из центра Скопье, заполненного «Лендкрузерами» всевозможных неправительственных организаций, и направилась к границе с Косово. Примерно половину пути трасса шла в гору, потом началась ровная дорога, пролегавшая по долине. Ожидание на границе продлилось около двадцати минут – ничтожно мало по сравнению со временем, проведенным в ожидании парома через Саву на границе Хорватии и Республики Сербской. Очередь состояла из гражданских автомобилей, нескольких пешеходов и колонны КФОР – сил НАТО в Косово – с танками. Будка пограничника была так высоко над землей, что ни сидящий в ней офицер не мог видеть нас, ни мы его. Блерим просто поднял руку с нашими паспортами и стоял так с минуту, пока из окна не показалась рука пограничника. Тот не удосужился взглянуть на нас или поставить какой-нибудь штамп, он просто забрал наши македонские визы. На этом все.
Мы продолжили свой путь. Слева вдалеке виднелись заснеженные вершины, чуть ближе – несколько домов-новостроек. Всюду лежали кирпичи, пиломатериалы и черепица. Это напоминало городки вокруг Винковци, возле Вуковара, где местное правительство раздавало бесплатно черепицу всем, кто решил вернуться и восстанавливать свой дом. Пейзаж сменился: теперь по обе стороны дороги простирались фермерские поля. Многие из них были вспаханы, видимо, люди готовились к посевной. Я увидела трех мужчин, обрабатывавших трактором темно-коричневую жирную землю. Дорога становилась все хуже, вокруг нас сновали длинные колонны КФОР с американскими солдатами на «Хамви», что сильно напоминало миссию в Боснии. Однако местность была другой – широкие долины или же равнины с видом на далекие горы, в отличие от сильно гористой Боснии.