Блерим сказал, что все население Приштины около 250 тысяч человек, хотя мне город показался более крупным. Мне вспомнился фильм «Бегущий по лезвию» – из-за сочетания высоких зданий и узких улиц, а также ощущения перенаселенности: город был переполнен машинами и людьми в черном. Множество машин ездило под знаками различных НПО – «Фармацевты без границ», «Всемирная продовольственная программа», «Аль-Харамайн», «Каритас», «Католическая служба помощи» и т. п. Все как в Кигали, пока там была ООН.
Нам надо было заехать в местную штаб-квартиру ООН за удостоверениями личности работников МТБЮ. И вот там-то я поняла, что МТБЮ пока не так эффективен, как хотелось бы. Во-первых, мы даже не смогли попасть в офис МТБЮ – охрана не пропускала никого без документов. Мы пытались объяснить, что как раз и пришли за этими самыми документами. Охраннику наше объяснение не понравилось, и мы попробовали другой подход:
– Мы вместе с Блеримом.
Ноль реакции. Похоже, охранник вообще не знал, кто такой Блерим. Это было хуже, чем быть задержанными иорданскими миротворцами у ворот объекта Овчара. Не знаю, как могла разрешиться эта ситуация, если бы не случайно проходивший мимо сотрудник МТБЮ. Он узнал нас и впустил. Охранник отреагировал невозмутимо:
– Проходите, – и махнул в сторону рамки металлоискателя.
Следующий час мы провели в холодном конференц-зале, заполняя бумаги. Наш полевой координатор ирландец Имонн Смит объяснил нам, чем мы будем заниматься в течение следующих нескольких дней (искать места для проживания в Призрене и проходить курс по минной безопасности) и вручил информационный пакет. Да, информационный пакет. Это вдохновило меня записать тогда в своем дневнике: «Все кажется более организованным, чем в предыдущих миссиях, но на деле просто стало больше бюрократии, и нам по-прежнему ничего не говорят об объектах». В подтверждение моих мыслей Хосе Пабло, главный антрополог МТБЮ, пришел в конференц-зал спустя несколько часов и заявил, что и сам ничего не знает и нам нужно просто ждать инструкций, которые поступят через пару дней. А пока нас отвезут в Призрен, город на юго-западе страны, где мы теперь будем жить.
Блерим вез нас мимо Косова Поля, заброшенного аэропорта и городка Малишево. Кое-где разрушенные дома в Малишево начали восстанавливать. Во многих зданиях, несмотря на то что они были все в копоти от пожаров, жили люди, и на каждом почерневшем от сажи балконе верхнего этажа белела спутниковая тарелка. На обочине дороги лежали сваленные в кучу овечьи шкуры, придорожное кладбище Освободительной армии Косово (ОАК) было украшено яркими венками и флагами, на поле было множество свежих могил, огородные грядки кто-то заботливо укрыл полиэтиленом, по спуску к городу Ораховац были разбиты виноградники.
В Ораховаце Блерим остановил машину перед высокими воротами и посигналил. Охранник открыл ворота, и мы припарковались перед приземистым прямоугольным зданием – это был морг МТБЮ. Я с удивлением обошла вокруг него, сравнивая с импровизированными моргами из предыдущих миссий. Внутри отремонтированного здания расположилась приемная, комната, где родственникам выдавали одежду для опознания, комнаты для хранения вещдоков, несколько ванных комнат, рентген-кабинет с освинцованными стенами, там было электричество и вода, а также – получите и распишитесь – столы для вскрытий со встроенными раковинами и вытяжные шкафы. Я была в шоке. Я понимала, что мои коллеги не смогут этого оценить: во‐первых, никто из них не был патологоанатомом или антропологом, которому предстояло работать с этим оборудованием, а во‐вторых, они не могли знать, как сильно все это отличается от палатки в Руанде или боснийского морга без окон, света и воды образца 1996 года. Затем я задумалась, какое применение может иметь такое специализированное здание после ухода МТБЮ, поскольку это последняя миссия в Косово? Смогут ли морг использовать местные судебно-медицинские группы, если будут созданы комиссии по поиску пропавших без вести, как это произошло в Боснии?
В Боснии поиском пропавших занималась Ева Клоновски, антрополог из Польши, с которой я познакомилась в 1996 году в морге в Калесии. В 1997 году она попросила меня и Бекки Сондерс провести от лица «Врачей за права человека» серию семинаров о методах эксгумации по всей Боснии и Герцеговине для сотрудников правоохранительных органов. Затем уже Международная комиссия по делам пропавших без вести обратилась к «Врачам за права человека» с просьбой оценить потребности в оборудовании для только что созданных местных групп судмедэкспертов. Мы вместе с Евой провели исследование, опросили персонал моргов, судебных и больничных патологоанатомов, и по результатам нашего отчета комиссия выделила этим группам финансирование на сумму в 250 тысяч долларов. Ева всегда находила время и возможности помочь боснийским группам судмедэкспертов. Для нее это было делом чести. Но мы только начинали работать в Косово, и я решила, что пока правильнее не задавать вопросов.
Блерим усадил нас обратно в машину, и мы продолжили путь в Призрен. К этому времени мы хотели либо есть, либо пи́сать, но увы: тот участок дороги, по которому мы ехали, был настолько разрушен войной, что, несмотря на все усилия Блерима, машина ползла как черепаха. Водители перед нами тоже еле двигались, то и дело попадая в выбоины. Чем ближе мы подъезжали к Призрену, тем хуже становилась дорога: машины, лошади, телеги и фургоны едва плелись. В воздухе висела пыль, из-за чего яркие неоновые вывески придорожных забегаловок казались выцветшими. Имонн говорил, что Призрен – это самый красивый город Косово. Я знала, что нужно подождать до утра, чтобы проверить это утверждение.
Нас заселили в гостиницу «Призрены». Я снова делила номер с Жюстин. В комнате было холодно, сетки на кроватях провисали, но это было намного лучше, чем остаться на улице под начавшимся дождем. Кроме того, в кранах была вода – и горячая тоже! – а электричество работало без перебоев. Я с благодарностью улеглась в постель, укрывшись тонким одеялом цвета лосося, согревающие свойства которого были весьма сомнительными – его в куче мест прожгли сигаретами. Перед сном я записала в дневнике пару мыслей: неужели теперь к группе судмедэкспертов стали относиться как к сотрудникам ООН – то есть примерно как к трудным детям, которых гоняют с места на место, – или мне просто показалось.
При свете дня Призрен действительно оказался очаровательным городком, украшенным протекавшей через него и заключенной в оправу из скал рекой. Старый город располагался на другом берегу, туда вели древние каменные пешеходные мосты. Увы, оценить его красоту не удалось – нам пришлось на время вернуться в штаб-квартиру ООН в Приштине, чтобы встретиться с Нэнси Барретт, координатором Транскультурной психосоциальной организации (ТПО). TПO представляла собой команду из местных и иностранных врачей, студентов-медиков и психологов, которые собирали прижизненные данные для использования при идентификации тел. Они делали свою работу до нас и собирались продолжить ее после запуска нашей миссии. Барретт обещала, что они будут поддерживать семьи жертв, живущие возле мест массовых захоронений, а также будут поддерживать нас. Я не знала, имела ли она в виду психосоциальную или административную помощь, но в любом случае это было бы полезно. По ее словам, самым важным аспектом их системы работы является то, что работники ТПО становятся частью нашей команды. Барретт была очень позитивной (но не восторженной) и независимой, и я подумала, что, скорее всего, увижу ее через три недели абсолютно разочарованной, поскольку большинство людей, с которыми она может связаться в МТБЮ, вряд ли способны разделить ее позицию «Давайте помогать друг другу». Некоторые из ее коллег представились: Амор был полевым координатором, а Бенни в прошлом году работал с «Врачами за права человека», собирая показания перемещенных косовских албанцев, бежавших в Албанию. Затем Барретт попросила Хосе Пабло представить свою команду. Он сделал это немного в стиле Билла, пробормотав наши имена, но ни словом не обмолвившись о том, чем мы занимаемся. Впрочем, Барретт это не смутило, и она решительно пригласила нас выпить по чашке кофе и познакомиться поближе в неформальной обстановке.
Мы с Бенни, Амором и Луиджи (последний изучал культурную антропологию) обсуждали важный вопрос: что делать, когда семьи хотят увидеть останки? Они заметили, что разные люди реагируют по-разному, поэтому ТПО пытается в каждом конкретном случае определить, что способен перенести тот или иной человек. Мы также поговорили, как судмедэксперт может понять, что его эмоции начинают влиять на работу. Когда я рассказывала о племяннице священника из Кибуе, о своем желании сделать что-то большее для нее, на мои глаза навернулись слезы. Я подумала: как я буду справляться с собой, если мы начнем откапывать семейные захоронения, что, по словам Хосе Пабло, весьма вероятно.
Чуть погодя мы получили самые подробные инструкции, которые я когда-либо видела: как определять мины и избегать их. Тут была своя специфика, и нам показали слайды со знаками, которые чаще всего используются в Косово для предупреждения людей о минах: бутылки на ветках, груды камней, срубленные и скрещенные ветки, тропы, расходящиеся в разные стороны, коровьи черепа, подвешенные между деревьями. После слайд-шоу для нас провели полевое занятие по программе ООН по информированию о минной опасности, где показали образцы мин, обнаруженных за последнее время. Затем нас отвели на заброшенный двор между двух зданий, где стоял кузов военного джипа, и попросили найти двадцать пять признаков мин и боеприпасов. Мы упустили большинство из них – не только растяжку, на которую наступили, но и звездообразные взрыватели на противопехотных минах, притаившихся в невысокой траве. Военный, проводивший инструктаж, ткнул телескопической указкой в точку на земле, но я так ничего и не смогла разглядеть, пока он не отодвинул в сторону несколько травинок, показав на спрятавшийся там маленький детонатор. Я редко видела, чтобы такой маленький объект выглядел столь угрожающе. Когда мы вернулись в Призрен, я заметила, что на заброшенном доме, мимо которого ходила несколько раз, нарисованы знаки, о которых нам только что рассказали: зеленая перевернутая буква V, нанесенная аэрозольной краской около входной двери.