Последним из запланированных мероприятий перед началом работ было выступление Джеймса Миллса, специалиста МТБЮ по вопросам социального благополучия. Это была моя первая миссия, где МТБЮ пригласил специалиста такого рода. Мне было очень интересно послушать его и увидеть реакцию других. Имонн сказал о Джеймсе так:

– Я думаю, все, что говорит этот человек, имеет первостепенное значение, поэтому я прошу вас, даже если вы думаете, что вам это не нужно, держите свое мнение при себе, чтобы те, кто хочет его услышать, смогли это сделать.

Джеймс начал с рассказа о различных физиологических аспектах стресса: повышенном кровяном давлении, мышечных спазмах и т. п. Он описал «стресс, обусловленный чрезвычайной ситуацией» и реакцию «бей или беги». Естественно, я вспомнила о ночи со стрельбой на озере в Руанде: тремор в руках, длившийся несколько часов, потеря аппетита, прижатая к сердцу рука, обострившийся слух. Я также вспомнила чувство облегчения – невероятного облегчения – когда смогла наконец покинуть то место.

Мои воспоминания явно коррелировали с тем, о чем говорил Джеймс: о разнице между кратковременным и длительным стрессом, об адаптации, которая работает какое-то время, пока не заканчивается истощением. Он привел в пример местных косоваров, работавших переводчиками для ООН в Митровице (север Косово). Одна женщина не могла смотреть на мужчину, после того как увидела, как его избивали; другую мучали кошмарные сны о ночи, когда она услышала через стену крики – там избивали людей. Работники офиса Трибунала в Гааге, занимавшиеся сортировкой фотографий и интервью, страдали от посттравматического синдрома. Джеймс выразил надежду, что отпуск позволит им восстановиться и продолжить свою работу.

Джеймс также рассказал, что консультировал «высокопоставленного штатного сотрудника ООН, пожелавшего остаться неназванным», работавшего в Руанде. Этот мужчина принял младенца из рук местной женщины, сказавшей, что это ее последний выживший ребенок. «Пожалуйста, заберите моего ребенка, – умоляла она, – я не могу больше видеть, как умирают мои дети». И в этот самый момент младенец умер. С тех пор человека мучило чувство вины и бессилия, а также преследовали приступы плача и ночные кошмары. Джеймс организовал для него психологический дебрифинг, после чего тот взял шестимесячный отпуск и улетел в Нью-Йорк. Думаю, этот человек все еще восстанавливается.

Я слышала о психологическом дебрифинге, но так и не поняла, что именно он собой представляет. Джеймс определил психологический дебрифинг как психологический, образовательный и когнитивный процесс, цель которого не заставить вас забыть какие-то неприятные события, но найти им такое место, чтобы они не мешали двигаться дальше. Нашей команде пообещали, что перед тем как мы покинем эту миссию, Джеймс проведет с каждым «дебрифинг по передислокации», чтобы подготовить к обычной жизни. (Увы, со мной так никто и не провел дебрифиниг. А я очень этого ждала.)

Джеймс призывал нас следить за своим состоянием – физическим и ментальным. Также он напомнил нам, что поддержка со стороны коллег имеет огромное значение: надо со вниманием относиться к тем, кто нас окружает. И если ты видишь, что коллега на грани истощения, помоги ему – поговори с ним, поддержи. Я думала, что поддерживать физическое здоровье не составит проблем – буду ежедневно прогуливаться у реки в Призрене, а вот насчет ментального… Ну-у-у, надеюсь, я справлюсь. Мне понравилась уважительная реакция моих коллег на Джеймса. С большинством из них я едва была знакома и почти не разговаривала, но начала присматриваться: с кем из них я могла подружиться, кроме Жюстин?

Мой энтузиазм немного поутих после того, как Джеймс спросил, есть ли у нас комментарии или вопросы. Один человек, американец, поднял руку, и Джеймс дал ему слово. Тот, выдержав непонятную паузу, сказал: – Как здесь пользоваться телефонами?

Джеймс спокойно ответил:

– Ну вы берете трубку, дожидаетесь гудка, а затем набираете номер. И да, стоит купить телефонную карточку. Они продаются на почте.

Думаю, все были смущены бестактностью нашего товарища по команде. Я не хотела, чтобы у Джеймса возникло впечатление, будто мы игнорируем вопросы, связанные со стрессом и эмоциями, но опасалась стать мишенью для насмешек, как в Кибуе. К счастью, Том Грейндж и Альдо Боланьос защитили нашу репутацию.

Том, бывший полицейский из Штатов, растрогал меня, сказав, что он побывал по обе стороны войны:

– В 1968 году, во время битвы за Сайгон во Вьетнаме, мы думали, что помогаем людям. Мы ошибались. Теперь я хочу помогать тем, кто не может защитить себя.

Альдо, археолог из Перу, с которым я успела поработать в Брчко, задал вопрос о сне, который он видел в Боснии в прошлом году. Он убегал от гнавшихся за ним солдат, а затем упал на колени и умолял их: «Пожалуйста, не убивайте меня», – но ему выстрелили в голову. Джеймс ответил, что Альдо, должно быть, идентифицировал себя с телом, которое видел в могиле, а во время сна его мозг просто пытался переварить эти впечатления. Я была благодарна Альдо не только с личной точки зрения, но и потому, что он показал: даже опытный археолог может испытывать стресс. Я была удивлена, что ему снились кошмары в то время, когда он был в поле. Обычно я начинала видеть кошмары уже после того, как прилетела домой, а в поле – в поле сны были похожи на какое-то марево.

В Косово мне приснилось, будто я в морге МТБЮ в Ораховаце вытащила тело из рефрижератора и повезла на вскрытие. Тело взрослого мужчины было полностью одето и сильно замерзло. Я положила его на прозекторский стол и начала готовить инструменты, собираясь снять с него одежду, и тут труп начал моргать. Я вздрогнула и уставилась на него: мужчина оказался жив, просто замерз… И вот он начал оттаивать прямо на столе. Я продолжала смотреть на его лицо, чего-то со страхом ожидая. Мужчина широко открыл глаза и медленно и хрипло произнес: «Спасибо». Я не верила своим глазам, но, вспомнив, что его семья ожидает снаружи результатов вскрытия, взяла ожившего на руки и понесла к ним. Я подошла поближе, все смотрели на меня в замешательстве. Тело для них ничего не значило. Я хотела назвать этого человека по имени, но не смогла его произнести – слишком много непривычных для англоговорящего звуков, – и поэтому просто выпалила: «Он жив. Он жив!» Мужчина улыбнулся им, слабо, но ободряюще, и через мгновение его семья начала кричать и плакать от радости и пытаться обнять его. Они поспешно забрали его из моих рук, а я просто отошла назад, чтобы предоставить их друг другу, чувствуя глубокое волнение и странную гордость.

Глава 19 Дедушка

Глава 19

Дедушка

Я уже месяц работала в морге, когда мне приснился сон об ожившем на столе мужчине. Я вступила в эту область, пускай я уже была опытным специалистом, но времена изменились. Изменились и условия. Если в предыдущих миссиях мне приходилось иметь дело с большими, спрятанными от лишних глаз могилами, то в Косово, согласно свидетельствам очевидцев, происходило посмертное вмешательство в захоронения, иначе говоря, могилы разоряли. Останки выбрасывали из могил или же прятали, делая все, чтобы максимально затруднить опознание похороненных. Некоторые из вернувшихся в Косово обнаруживали тела прямо на улицах и самостоятельно хоронили их. По приблизительным оценкам, останки нескольких тысяч человек были разбросаны по всевозможным тайным местам захоронения. Чтобы исполнить наш мандат, требовалось рассредоточить судмедэкспертов с нашей базы в Призрене по всему краю Косово. Хосе Пабло разделил нас на несколько полевых групп, в каждой из которых был свой руководитель и начальник службы безопасности.

Первым моим руководителем группы был Волли Волмаранс, офицер из южноафриканской полиции. Обычно все группы собирались на стоянке ресторана «Лайон» на главной дороге из Призрена, а оттуда либо выезжали одной колонной, либо сразу отправлялись на отдельные объекты – по машине на команду. Наши поездки часто были долгими и начинались рано, и в пути я пыталась учить албанский. Я решила это сделать после того, как дочь моей хозяйки, Флланца, мягко напомнила одному коллеге по команде, приветствовавшему ее словами «Добар дан», что, хотя все в Косово знают сербский, албанцы-косовары теперь говорят только по-албански. Поэтому для общения с местными жителями, работавшими с нами в поле, я выучила несколько фраз. Например, переводчик Азвен научил меня говорить Prit, ju lutem, что означало «Подождите, пожалуйста», а Флланца фразам Tung и Note e mire – «Привет» и «Спокойной ночи». Во время тех поездок я заметила, что земля выглядит мирно, будто здесь и не происходило ничего ужасного, а вот дома говорят о другом. Представьте себе: стоит ряд зданий вроде бы целых, но, приглядевшись, видишь – на месте окон зияют дыры, повсюду пятна сажи. Эти дома горели.

В день, когда я впервые попала в город Дьякова, я, кажется, поняла, что собой представляет пожар как системное явление. Мы поехали туда, чтобы забрать саперов и сотрудников службы безопасности с итальянской базы КФОР. Уже в пригороде нам начали попадаться руины огромных зданий. В самом городе разрушения поначалу показались мне менее масштабными, хотя взорванные магазины вдоль дороги с грудами обломков и мусора внутри искореженных стен наводили ужас. Проезжая через старый город, я заметила новые магазинчики и офисы на центральной улице, построенные из обработанного дерева. Однако соседние улицы и кварталы лежали в руинах. Крыши многих домов были покрыты синим брезентом. Как и в Хорватии, там жили люди.