— Казаки! — ахнул Самойло. — Легки на помине.

Несколько групп по двадцать, по тридцать всадников явились перед лагерем, крича что-то дурное, обидное, вызывая шляхтичей на «герцы».

— Пугни! — приказал Корецкий своему сотнику.

Свистя перьями, из лагеря выметнулась сотня «крылатых», казаки тотчас повернули коней, умчались в степь. Запели боевые трубы, польская конница и пехота построились для сражения.

Польный гетман Калиновский летал на белом коне по фронту, выкрикивая боевые призывы. Потоцкий же не показывался из шатра.

Снова появились казачьи разъезды. Полусотня казаков приблизилась на пушечный выстрел, явно приглашая пушкарей пострелять, но Калиновский пустил на казаков отряд охотников, а другой отряд конницы ждал своего часа в лесистом овражке. Казаки увидали, что окружены, пошли россыпью, под неумолимые сабли «крылатых».

— С победой! Браво! — Калиновский с вала аплодировал рыцарям.

Только несколько казаков ушло из западни.

— Задумались! — сказал Корецкий, оглядывая опустевшую степь.

Часа через два после первых «герцев» прикатила артиллерия, пришло основное войско.

Хмельницкий приехал на командную высоту Кривоноса.

— Как наши дела, Максим?

— Как сажа бела.

Хмельницкий прикусил кончик уса.

— Хорошо стоят.

Глянули друг другу в глаза, не улыбнулись.

— Прогнать их надо с горы, — сказал Богдан.

— Это как же?

Хмельницкий сорвал веточку дикой вишни, жевал, оглядывая лагерь Потоцкого.