Потоцкий и впрямь не волновался. Он спал. Все эти дни, после желтоводского разгрома, гетман храбрился: приказывал, карал, спорил, а ночами, наедине с самим собою, бессонно плакал в подушку. Не по злому умыслу, не по совету какого-то тупицы, сам, своей волей уготовил сыну гибель, да так все обставил, что и одного шанса на спасение не дал.

Не зная иного лекарства от боли души, он приказал поставить в карету вина и пил до тех пор, пока не уснул.

В полдень польское войско подошло к Гороховой Дубраве. Пушистый лесок, росший на топком месте, защитил от возможной кавалерийской атаки, но заставил перестроить движение табора. Дорога была узкая. Часть возов с пушками застряла, получился затор. И, увидав сумятицу в стане врага, люди Максима Кривоноса пошли на польский табор приступом. Калиновский, не дожидаясь приказаний коронного, остановил пушки и, продолжая движение, открыл огонь по лесной чащобе. Поляки стреляли наугад, казаки же, спрятавшись за деревьями, в белый свет не палили, целились.

Под убойным огнем жолнеры рвались на открытое место, прочь из западни, а спешка — плохая помощница. Тяжелые возы опрокидывались. Из леса и трясины выбрались, а впереди — головокружительный спуск в овраг.

Пехота и конница прошли это место без потерь, но внизу их остановил ров.

— Задержите их! — двумя руками толкая от себя воздух, кричал Калиновский. — Задержите кто-нибудь!

Приказ относился к обозу и пушкам, которые начали спуск в Гороховую Дубраву.

Жолнеры кинулись засыпать и заваливать ров, но с обоих берегов оврага ударили казачьи ружья. Татары закружили вокруг обоза, и вся масса телег с пушками, с продовольствием, с панским барахлом неудержимо покатила вниз. Лошади скользили, падали. Возы переворачивались, расшибались вдребезги.

— Всем спешиться! — отдал приказ Калиновский.

Он понимал: в этой западне от конницы мало проку.

Польный гетман размахивал саблей, куда-то, кому-то, что-то указывал, но никто его не слышал и не хотел слушать. По войску, кинувшемуся из оврага, ударили пушки.

Калиновский сел на брошенный барабан и смотрел на творившееся вокруг него несчастье.

— Низкорожденная сволочь! — закричал он, глядя, как многочисленная челядь расхватывает господских лошадей и удирает.

— Корецкий! Корецкий! — вскрикнул гетман, вскакивая на ноги.

Теряя всадников, крылатая конница Корецкого, не подчинившаяся приказу спешиться, прорубалась сквозь казачий заслон и уходила из оврага.

В овраге жолнеры и шляхта отбивались, как могли.

Кто бежал, кто стрелял. Татары бросали арканы, хватая пленных, уже начинался грабеж обоза.