* * *

В своей комнате она молилась.

Ладони, колени, лбом в матрас.

– Господи, пожалуйста, пожалуйста, пусть Макс уцелеет. Пожалуйста, Господи, пожалуйста…

Горькие колени.

Горящие ступни.

Едва забрезжил первый свет, Лизель проснулась и вернулась на кухню. Папа спал, головой параллельно столешнице, в углу рта скопилось немного слюны. Все затапливал запах кофе, и картина глупой доброты Ганса Хубермана еще висела в воздухе. Как номер или адрес. Повтори, сколько нужно, и пристанет.

Первая попытка Лизель разбудить Ганса осталась непочувствованной, но следующий толчок в плечо заставил вскинуть голову рывком потрясения.

– Пришли?

– Нет, Папа, это я.

Он прикончил черствую лужицу кофе в своей кружке. Его кадык подпрыгнул и опустился.

– Уже должны были прийти. Почему они не идут, Лизель?

Это было оскорбительно.

К нему уже должны были нагрянуть и перевернуть весь дом в поисках доказательств жидолюбия и подрывной деятельности, но получилось, что Макс ушел совсем напрасно. Сейчас вполне мог бы спать в подвале или рисовать в своей книге.

– Папа, ты не мог знать, что они не придут.

– Я должен был понимать, что нельзя с этим хлебом… Я не подумал.

– Папа, ты все сделал правильно.

– Ерунда.