– Руди, можно мне щелкнуть?

– Нет.

– А мне?

– Нет. Все вместе будем.

Он составил три строя, которые тянулись к одной доминошной башне в центре. Сейчас они увидят, как все, что было так тщательно спланировано, рухнет, и улыбнутся красоте разрушения.

Голоса с кухни стали громче, один громоздился на другой, желая быть услышанным. Разные фразы сражались за внимание, пока между ними не встал один человек, до того молчавший.

– Нет – сказала она. И повторила: – Нет. – И даже когда остальные возобновили спор, их опять заставил смолкнуть тот же голос, только набравший силу. – Пожалуйста, – взмолилась Барбара Штайнер. – Только не мой мальчик.

– Руди, мы зажжем свечку?

Они так часто делали с отцом. Выключали свет и при свечах смотрели, как падают доминошные кости. Это как-то придавало событию величия, делало зрелищнее.

У Руди все равно затекли ноги.

– Пойду найду спички.

Выключатель был у двери.

Руди тихонько прошел к ней с коробкой спичек в одной руке, свечкой в другой.

С той стороны еще немного – и трое мужчин и одна женщина сорвутся с петель.

– Лучшие результаты в классе, – сказало одно чудище. Так гулко и сухо. – Не говоря уже о спортивных способностях. – Черт побери, зачем ему понадобилось выигрывать все эти забеги на фестивале?

Дойчер.

Черт его дери, этого Франца Дойчера!

И тут до него дошло.