Венское общество поспешило чествовать госпожу де Сталь; в дело пошли домашние спектакли, наследие восемнадцатого века; здесь случались забавные странности: принц де Линь и госпожа де Сталь страстно любили играть в комедиях и оба играли плохо; потому ему выпадали только роли нотариусов, появляющихся в момент развязки, или лакеев, приносящих письмо; при этом, если он играл роль нотариуса, то появлялся на сцене посреди действия, а когда он облачался в ливрею лакея, чтобы подать письмо, то продолжал затем оставаться на сцене, тихо повторяя: «О боже, я вам не мешаю?» По приезде госпожи де Сталь было поставлено несколько пьес, в том числе «Ученые женщины», в которой ей досталась большая роль Филаминты; граф Людвиг Кобенцль, друг и соотечественник принца де Линя, известный как посол в России и во Франции[1559] и министр в 1805 году, играл Кризаля с живостью и талантом, коим позавидовал бы настоящий артист. Его сестра, госпожа де Ромбек[1560], неподражаемая, изящная смесь сердца и ума, безрассудства и рассудочности, играла роль Мартины. Артура Потоцкого[1561] и меня, самых молодых в нашей компании, старательно загримировали, нам нахлобучили огромные парики, и мы появились, он — в роли Вадиуса, а я — Триссотена. Пьеса была сыграна в сопровождении кое-какой музыки и понравилась; госпожа де Сталь не была избавлена от некоторых коварных намеков. В другой раз она играла в пьесе собственного сочинения под названием «Агарь в пустыне», которая, полагаю, опубликована в собрании ее сочинений[1562]. В связи с этим принц де Линь, отведя меня после представления в сторону, сказал: «Милый дружок (он часто меня так называл), вы, конечно, очарованы и находите пьесу великолепной? Кстати, как она называется?» — «Агарь в пустыне», — наивно отвечал я. — «Да нет, милый дружок, вы ошибаетесь, это „Оправдание Авраама“»[1563]. Столь утонченно-лукавый, шутливо-ироничный ум сочетался у принца де Линя с мягкостью характера и несравненной ровностью настроения. Серьезные соображения его не долго занимали. Беспечный в еще большей степени, нежели философски настроенный, он без сожаления позволял пролетать дням, которые ему оставались; никто бы не осмелился нарушить подлинное или ложное спокойствие этого старого и очаровательного ребенка. Политические идеи его не слишком интересовали. Он ненавидел революцию, ибо она залила кровью парижские салоны, разорила дворец в Белёе и подняла руку на предметы его почитания и нежности; но дальше он не шел. Была даже заметна его некоторая склонность к Наполеону, восстанавливавшему то, что разрушила революция; только, говоря о нем с господином де Талейраном, он замечал с легким аристократическим пренебрежением: «Но где Вы познакомились с этим человеком? Не думаю, что он когда-либо с нами ужинал».