В этом маленьком сероватом салоне, скромно обставленном и таком тесном, что в нем, когда собиралось все общество, было трудно найти место, даже чтобы стоять, в один из вечеров появилась госпожа де Сталь, блестящий метеор, привлекавший всеобщее любопытство и впоследствии оказавшийся для нас весьма полезным. Поначалу принц де Линь был не слишком к ней расположен. Театральная восторженность Коринны казалась ему довольно смешной, а ее неологизмы, служившие в качестве салонного остроумия, вызывали у него неприязнь. Во Франции до революции принц де Линь почти не встречался с господином Неккером[1555] и весьма мало ценил его. Госпожа Неккер[1556] нагнала на него ужасную скуку, а о шведской посланнице[1557] он помнил только как об особе, чье уродство не вызывало сомнений и которая вмешивалась в политику и любила выспренные фразы.

Принц де Линь был весьма предан королеве Марии-Антуанетте и рыцарски увлечен ею, потому общение с женевским министром могло быть ему только неприятным. Понадобилась вся мягкость его характера, вся утонченная деликатность его манер, чтобы увидеть в госпоже де Сталь, беглянке и уже изгнаннице в 1808 году, натуру избранную и совершенно исключительную, которой выдающиеся качества сердца, равно как и возвышенный ум, давали право на всеобщую благожелательность. По молчаливому договору весьма хорошего вкуса госпожа де Сталь и принц де Линь ни разу не обменялись ни одним серьезным словом о 1789 годе: в этом пункте они полностью расходились; никогда не смогли бы они понять друг друга, зайди речь о том, что имело отношение к революции. Граф де ла Марк (принц Огюст д’Аренберг)[1558], друг Мирабо и герцога Орлеанского и склонный в этом качестве разделить идеи госпожи де Сталь, хотя он и занимал положение в обществе, близкое тому, что занимал прежде принц де Линь, казался точкой пересечения этих двух столь противоположных умов, богом Термом, следившим за тем, чтобы владения каждого были тщательно охраняемы.

Трудно описать то бесконечное удовольствие, которое доставляло нам это восхитительное зрелище: никогда принц де Линь не был столь тонок, столь игрив, столь изобретателен; никогда госпожа де Сталь не была столь блистательна; только у него сохранялся легкий, незаметный оттенок иронии, которая, не задевая госпожу де Сталь, оказывала ей своего рода пассивное сопротивление, бывшее для нее не без приятности. Когда взрыв неподражаемого красноречия уносил Коринну на седьмое небо, принц де Линь мало-помалу возвращал ее в ее парижский салон. Когда он, в свою очередь, безудержно предавался надушенной беседе Версаля или Трианона, госпожа де Сталь спешила в нескольких кратких и энергичных словах, наподобие Тацита, вынести приговор этому обществу, обреченному погибнуть по своей собственной вине. Нас влекло то в ту, то в другую сторону, так что невозможно было решить, кому отдать пальму первенства; никто, впрочем, не захотел бы примирить их, настолько эта борьба была высокого качества и хорошего вкуса. Поспешим заметить, что в этих прелестных стычках не было ничего принужденного, ничего искусственного, то были две разные, без усилия проявлявшие себя натуры, то были два ловких противника, любезно перебрасывающие мяч друг другу: живость неожиданных, всегда почтительных выражений, легкая, почти небрежная болтовня, инициативу в коей по воле случая перехватывали два собеседника, необычайное старание избегать всякого резкого слова, взаимное, если можно так выразиться, добродушие, таковы были отличительные черты того невероятного фейерверка, чьи всполохи до сих пор услаждают мою память.