— Вебер несколько раз справлялся о тебе.

— Я позвоню ему.

— Что-то ты мне не нравишься. Расскажи, что с тобой было.

— Ничего особенного. Граница около Женевы охраняется очень строго. Пытался перейти сначала там, потом около Базеля. Оказалось не легче. В конце концов все же удалось. Простудился — ночь под открытым небом, снег, дождь. Но иначе было нельзя. Схватил воспаление легких. В Бельфоре один врач устроил меня в больницу. Втайне от персонала. Потом я десять дней жил у него дома. Надо будет выслать ему деньги.

— Сейчас ты здоров?

— Относительно.

— Потому и водки не пьешь?

Равик улыбнулся.

— Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Морозов протестующе поднял руку.

— Равик, — сказал он отеческим тоном. — Ты разговариваешь с твоим отцом Борисом, знатоком человеческого сердца. Не виляй и спрашивай. Пусть все поскорее останется позади.

— Хорошо. Где Жоан?

— Не знаю. Уже несколько недель я ничего не знаю о ней. Даже не видел ее.

— А до того?

— Сначала она еще спрашивала о тебе. Потом перестала.

— В «Шехерезаде» она больше не служит?

— Нет. Вот уже пять недель как не поет у нас. Потом заходила раза два и больше не появлялась.

— Ее нет в Париже?

— Думаю, что нет. По крайней мере, так мне кажется. Иначе я встречал бы ее в «Шехерезаде».

— Тебе известно, что она сейчас делает?