— Знаю. Она уже давно уехала от вас.

Немалую часть своей жизни портье провел за конторкой и понимал с полуслова, чего от него хотят.

— Не живет уже четыре недели, — сказал он. — Выехала месяц назад.

Равик достал сигарету.

— Мадам не в Париже? — спросил портье.

— Она в Канне.

— Ах, в Канне! — Портье провел широкой ладонью по лицу. — Вы не поверите, мсье: восемнадцать лет назад я служил швейцаром в отеле «Руль» в Ницце!

— Охотно верю.

— Какие были времена! Какие чаевые! Хорошо жилось после войны! А теперь…

Немалую часть своей жизни Равик провел в отелях и с полуслова понимал портье. Достав пятифранковую кредитку, он положил ее на конторку.

— Покорно благодарю, мсье! Желаю хорошо провести время! Вы очень помолодели, мсье!

— Я и чувствую себя моложе. Всего хорошего. Равик постоял с минуту на улице. Зачем он зашел сюда? Не хватает еще пойти в «Шехерезаду» и напиться.

Он взглянул на небо, усеянное звездами. В сущности говоря, он должен быть доволен такой развязкой. Не нужно ничего и никому долго и нудно объяснять. Он знал, что так будет, знала это и Жоан. Во всяком случае, в дни последних встреч. Она избрала единственно верный путь. Никаких объяснений. Они слишком отдают пошлостью. Любовь не терпит объяснений. Ей нужны поступки. Слава Богу, что все обошлось без морали. Слава Богу, что Жоан не моралистка. Она привыкла действовать. Теперь все кончено. Без дерганья и без метаний. Ведь он тоже действовал. Так почему же он стоит здесь?.. Быть может, виною этому воздух — мягкий, неповторимый воздух… майские сумерки. Париж… А может быть — это надвигающаяся ночь. Ночью человек всегда иной, чем днем.

Он вернулся в отель.

— Разрешите мне позвонить от вас?

— Пожалуйста, мсье. К сожалению, у нас нет телефонной будки. Только вот этот аппарат.

— Он меня вполне устроит.

Равик взглянул на часы. Вебер, наверно, еще в клинике. Ведь теперь час вечернего обхода.

— Попросите, пожалуйста, доктора Вебера.

Он не узнал голоса сестры. Видимо, поступила совсем недавно.