— Не подведут, я уверен, построят по плану, как договорились, — отвечал Верещагин Якову. — Не знаю только, как идет у них работа. Как бы не затянули надолго. Из Парижа пора переезжать. Довольно мне ездить по заграницам, пора свое гнездо свить в России.

— Да уж, времечко… Никак вам на следующую осень полвека стукнет, вторые-то полвека поживите на родине. Лидия Васильевна — дородная поповна, деток вам наносит столько, что разъезжать от них будет некогда.

— А что, пожалуй, это похоже на правду. Но по России я поезжу — и по северу, и по югу.

— По России проще: сел на волжский пароход — и женку с ребенком с собой. Невелика помеха! А ежели случится в наших костромских краях бывать, не обходите, не объезжайте меня. Только напишите — и пива наварю, и всех петухов в деревне для вас перережу, и стерлядь будет в живом виде. Вот уж устроили бы праздничек в честь вашего приезда!.. А ведь у нас есть на что полюбоваться: один Ипатьевский монастырь чего стоит!..

Верещагин слушал, молча соглашался с ним и мысленно составлял планы будущих поездок по России.

— Так, говоришь, всех петухов перережешь, если приеду к вам в деревню? — смеясь, спрашивал он Якова.

— Перережу! А пиво из своего солода и хмеля разве такое, как в городе? У нас, Василий Васильевич, пиво с ароматом и крепостью. И приятно и хмельно. В голову ударит — язык развяжется, все песни перепоешь, в ноги ударит — плясать пойдешь, даже если отроду не плясал.

— А ведь тебе, Яков, хоть и хочется домой, но трудно будет опять привыкать к полевым и прочим работам. Как намерен дальше пробиваться?

— Есть думка, есть… Пусть жена, сын да дочка по хозяйству, а я хочу торговлишкой заняться. Кострома и Ярославль рядом. Богатеть не разбогатею, а что имею — не уроню, и то хорошо. А вы, Василий Васильевич, так всю жизнь в хлопотах и проведете? Эх, с вашим бы капиталом!..

— Ну что с моим капиталом, чего бы ты натворил?

— Да знал бы уж что! Свой пароходишко бы имел. Плавал бы по Волге да деньгу зашибал.

— А мне бы это занятие скоро надоело.

— У вас другой характер, другой талант. О чем тут говорить! Кто меня, Якова Михайлова, знает? Никто. А про вас и газеты и книги трубят. Неприятности бывают, так это от завистников и лиходеев. Плюнуть на них да растереть…

С другим работником, Платоном, у Василия Васильевича душевных бесед не получалось. Платон был молчалив, отвечал на расспросы односложно: да или нет. На пароходе, по пути из Америки, Платон уединялся и часто пересчитывал свой заработок, разложенный по разным карманам, зашпиленным блестящими булавками. По прибытии в Париж Верещагин счел первым своим долгом написать в немецкие, английские и французские газеты письмо, разоблачающее американских сутенеров от искусства. Письмо было опубликовано и перепечатано многими газетами. Основываясь на фактах и своем личном опыте, Василий Васильевич в этом письме рассказал европейским читателям о плутовских нравах спекулянтов в Америке, о том, как в американской печати появилась однажды заметка, будто бы Суттон приобрел у французского художника Милле картину, носившую наименование «Ангелус», за пятьсот тысяч франков и, перепродав ее, получил барыш в двести шестьдесят тысяч франков. После такой публикации цены на другие незначительные картины и этюды этого художника были быстро взвинчены доверчивыми покупателями в двадцать раз! На самом же деле Суттон картины за пятьсот тысяч франков не покупал и не перепродавал, однако его цель — нажить себе крупный капитал на спекуляции — вполне оправдывалась при помощи лживой сенсации.