— Для потомства пригодится, — отозвался Верещагин, не отрываясь от дела.

— Шли бы ко мне в комнату на чашку чая, — предложила хозяйка.

— Покорно благодарю, не хочу. Вы лучше вот мою благочестивую клиентку попотчуйте, не откажется.

— Не откажусь, матушка, не откажусь, кормилица. Подогрелась бы чайком-то. И не обопью, и не объем. Хлебец есть свой, а сахарок, подай тебе, господи, за доброту твою, могу и без сахару чашечек шестеринку выпить, пью и по десять, только с сахарком…

Акулине поставили на кухне ведерный самовар, и пока она его одолевала, Верещагин уже по памяти дописал с нее портрет. Позднее, в цикле своих вологодских работ, он занес портрет Акулины в каталог с пояснением: «Старуха-нищенка, 96 лет — олицетворение восьмидесятипятилетних непрерывных страданий. Хорошо помнит француза 1812 года». В ту студеную вологодскую зиму Верещагин работал с упоением. Вологда ему была близкой, родной. Дед и все предки Верещагина происходили из Вологды. Но теперь барские особняки в окрестностях Вологды понемногу приходили в запустение, особенно в зимнюю пору, когда господа-помещики жили в Петербурге или ездили на последние сбережения за границу.

В Вологде Верещагину нашлось работы немало. Правда, здесь он не создал крупных законченных картин, но этюдов, весьма удачных по выполнению и самобытному вологодскому содержанию, художником было написано много. И чаще всего Верещагин писал портреты-этюды ничем не примечательных своих земляков.

Цикл этюдов пополнялся с каждым днем. В их числе были и «Молодая мастерица» — портниха-вологжанка, работавшая за пятачок в день; и типичный зырянин-коми, весь от головы до пят одетый в звериные меха, приехавший в Вологду поторговать рябчиками и беличьими шкурками. Тут был и монах Варнава — хитроглазый ловелас, умелец собирать богатые подаяния, пожинать там, где не сеяно. Был тут и солдат — пухлощекий Егорка, битый и тертый на царской службе, и старый блюдолиз-дворецкий, видавший со всех сторон барскую жизнь и всю свою жизнь по мелочам обманывавший благодетелей. Он всей своей внешностью и повадками напоминал некрасовского дворового человека, который был счастлив тем, что имел дворянскую болезнь — подагру, и не без хвастовства о себе заявлял:

А многие верещагинские земляки напоминали персонажей из поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Не подражая поэту, не являясь иллюстратором его замечательной поэмы, быть может и сам того не подозревая, Верещагин зарисовал в альбомах типичных тружеников деревни, увековеченных в поэзии Некрасовым. В часы досуга художник рассматривал этюды и законченные портреты вологодских земляков. Грусть и тоска одолевали его, и как-то невольно срывались с языка стихи поэта-певца народного горя: