Верещагин слушал адвоката, и отчаяние овладевало им. Картина, отнявшая целый год работы и вызвавшая, в связи с поездкой на Филиппины и Кубу, огромные денежные затраты, досталась мошеннику бесплатно.

«Эх, Лида, Лида! — в отчаянии размышлял Верещагин. — Ты из Москвы предвидела то, чего я здесь, у себя под носом, не заметил!.. Как же быть? Как мне наконец выбраться из этой проклятущей Америки?!»

В минуты тяжелых переживаний он доставал из кармана револьвер: «А не кончить ли всё разом, не оборвать ли на этом жизнь? Или же убить подлеца-антрепренера?» Он прятал револьвер в карман, брался за перо и писал Лидии Васильевне, спрашивая у нее совета. Долго шли ответные письма из Москвы, из-за Серпуховской заставы. Сколько было за это время горестных дум передумано!.. Все в голову приходило, кроме желания взяться за кисть и палитру. И не с кем было поговорить в этом дьявольском отчуждении, не с кем поделиться мыслями. Иногда он продавал свои филиппинские этюды и существовал на вырученные мизерные суммы. Вот и жена ему опять пишет, и слезы чувствуются между строк в ее письме.

«Вася!.. Брось думать о пуле в лоб, тебе этого нельзя сделать из-за детей. Нельзя их разуть, раздеть и на улицу вытолкать. Ведь ты честный человек и честным должен быть до конца. Если не сладишь в Америке, приезжай сюда нищим; будем вместе спасать детей, а то я одна не перенесу удара…»

«Вася!.. Брось думать о пуле в лоб, тебе этого нельзя сделать из-за детей. Нельзя их разуть, раздеть и на улицу вытолкать. Ведь ты честный человек и честным должен быть до конца. Если не сладишь в Америке, приезжай сюда нищим; будем вместе спасать детей, а то я одна не перенесу удара…»

И дальше приписка от Лидочки и карапуза Васеньки:

«Прощай, папа, прощай, дорогой, будь же бодр, крепись, не прячься от неудачи, смотри ей прямо в глаза…»

«Прощай, папа, прощай, дорогой, будь же бодр, крепись, не прячься от неудачи, смотри ей прямо в глаза…»

— «Смотри ей прямо в глаза…» — повторял Верещагин при чтении долгожданного письма и чувствовал, как к горлу подкатывался ком жгучей досады на то, что позволил себя обмануть какому-то прожженному прохвосту и не может теперь ни семье помочь, ни сам из долгов выбраться и выехать в Россию.

В таком положении ему еще не приходилось бывать.

«Нет Третьякова, некому выручить», — думал Верещагин в эти мрачные дни. Он вправе был тогда негодовать не только на американские бесчестные нравы, но и на плутократов, царских чиновников, которые, договорившись о покупке картин, посвященных 1812 году, не спешили расплачиваться с художником за его многолетние труды. Уже не раз на даче и в мастерской за Серпуховской заставой появлялся в его отсутствие усатый пристав с портфелем, украшенным серебряной монограммой, и присматривался к имуществу Верещагина, мысленно прикидывая стоимость отдельных предметов в случае их распродажи.