Кравчинский взял Фернандо под руку и чуть ли не силой вывел из таверны.

— Презираешь меня? — обиженно проговорил итальянец. — Думаешь, пью, душу пропиваю, в тавернах просиживаю... Да?!

— Успокойся, Фернандо.

Фонтана умолк, хмуро брел, опустив голову. Ночная прохлада, проникавшая в глубокие, узкие улочки, постепенно отрезвляла его.

— Прости, амико, сегодня я...

Сергей сжал его локоть.

— Я обещал... начал тебе рассказывать... Так вот: сначала отец высылал нам деньги, я ходил в гимназию, а потом... потом все прекратилось, он пропал, исчез... Неизвестно, что с ним случилось... Вскоре умерла мама... Нам нечего было есть. Я пошел «мальчиком» в кафе... бросил гимназию, потому что надо было кормить маленьких сестренок. Потом мне пообещали работу в Генуе, лучшую, и я поехал туда... До сих пор не могу себе этого простить. Там я сломал ногу.

— Судьба бедных всегда одинакова, — сказал Сергей. — Швейцария — свободная страна, а горе там я встречал на каждом шагу.

— Это еще не все, компаньеро. Судьбе моей этого показалось мало. То, что она учинила потом, не укладывается ни в какое понимание, Сергио. Разбередил ты мою душу сегодня.

— Прости, Фернандо. Разве можно угадать, чем вдруг зацепишь человека за живое?

— Не в этом дело. Это, слышишь, не вмещается вот здесь, — он ударил себя кулаком в грудь. — Когда в Генуе... я лежал с переломанной костью, они, мои сестрички, мои любимые Аспазия и Лючи, умерли... от голода. — Голос Фернандо дрожал. — Понимаешь? От голода... А ты говоришь — в моих стихах много печали.

— Прости, Фернандо. Истинная поэзия всегда выражает душу художника. Это прекрасно показали великие Данте и Байрон.

— Они и малой толики того не пережили, Сергио. Не знаю, какой стала бы их поэзия, окажись они в моей шкуре. Извини, может быть, я говорю совсем не то...

Они долго блуждали по ночному Милану. Эта ночь, этот разговор многое дали Сергею!

Вся Италия вдруг заговорила о папском канонике Гейнрихе Кампелле, который торжественно отрекся от католической веры и стал протестантом по той, как он пояснял, причине, что все католические попы вероотступники, для них нет ничего святого.

Кравчинскому это событие кажется немаловажным, и он откликается на него широкой корреспонденцией, посылает ее в «Русские ведомости». Он вообще будет писать обо всем, чтобы хоть немного поправить свое финансовое положение. «Дело», «Неделя», «Русские ведомости», «Вестник Европы», газеты Женевы, Вены, Парижа — всюду, где только были свои люди, начали получать его материалы, подписанные, естественно, вымышленной фамилией. Одни печатают не торопясь, однако с высылкой хотя бы маленького гонорара, другие преспокойно отклоняют, даже не извещая об этом автора. Переписка и пересылка занимают много времени, — все, что выходит из-под его пера, Сергей посылает в Париж, Лаврову, и в Берн, Анне Эпштейн, а уже они по его просьбе — в редакции.