Но поденщина поденщиной, а он должен написать что-то серьезное. Станюковичу обещан обзор новейшей итальянской литературы — как раз время этим и заняться. Кравчинский изучает творчество своего друга Фернандо, увлекается поэзией выдающихся — Кардуччи, Лоренцо Стеккети, Баравалле и другими совсем еще молодыми поэтами. Одних он знает, других читает в журналах, в книгах.

Постепенно, хотя Сергей почти нигде на бывает, у него появляются друзья. Тот же Карло Баравалле. Интересный старик! Настоящий итальянский тип — невысокий, плотный, смуглый от южного ветра и солнца. Много читает. Его всегда интересовала Россия — ее поэзия, ее общее социальное бытие. Он знает Ломоносова, Крылова, Пушкина...

— В вашей поэзии, компаньеро, много души, чувства.

— Верно, но какая же поэзия без этого?

— Э-э, не говорите. Есть мастера, которые ставят поэзию в услужение всяким химерам. А есть поэзия высокая, поэзия человеческих чувств. Тот, кто это понимает, кто поставил краеугольным камнем своего творчества чувство истинное, тот и является подлинным мастером. Не так ли, господин нигилист?

Оба смеются.

— Да-да, — продолжает мысль Баравалле. — Гарибальди, Мадзини, ваши знаменитые Разин, Пугачев и вы, нигилисты, — это действительно поэты борьбы. Ваши идеалы — песня человеческого духа.

Кравчинскому приятно, что здесь, в далекой Италии, нашелся человек, который правильно понимает их движение, не поддается всевозможным вымыслам и наговорам реакционной печати.

Он пишет статью, а в голове рождаются планы других, новых статей — о Леопарди, Джусти, о прозе и драматургии, о самобытном устном творчестве певучего итальянского народа.

...В конце сентября Агостино Пистолези пригласил Кравчинского принять участие в заседаниях съезда рабочих организаций Ломбардии. Предложение соблазнительное. Однако и опасное! Время его пребывания здесь два-три месяца, лучше бы сосредоточенно работать, писать и не появляться ни на каких широких собраниях.

Агостино уговаривал: никто не узнает, никому не будет сказано, просто посидеть, послушать, позднее все это понадобится.

Хорошо, он пойдет. Но ни в списках президиума, ни в каких-либо других списках его фамилии значиться не должно. О выступлении и говорить не приходится...

Работы много, а отдачи пока никакой. Как увяз в безденежье, так до сих пор из него и не выбрался. Пришлось заложить часы, взять часть задатка из библиотеки, — словом, положение почти критическое. И внутреннее состояние осложняется безрадостными, трагическими известиями, поступающими из Петербурга. Там не прекращаются аресты. Снова взята Лебедева. Пишут, что на нее в последнее время устраивались настоящие облавы... Любатович в отчаянии: Колю Морозика перевели в Петропавловку, надежд на освобождение никаких. Что делать?.. Единственный, кто более или менее настроен оптимистически, — это Стефанович, все еще надеющийся на улучшение дел.