На подходе к дому я зашагал быстрее. Поднявшись по ступенькам с улицы, я толкнул дверь, и она, как всегда, оказалась открыта. Воздух внутри был свеж и чист.

Мачеха вышла из кухни, чтобы проверить, кто пришел. Мне кажется, сначала она меня не узнала, но потом расплакалась. Мы неловко обнялись.

– Я скажу твоему отцу, – сказала она. – Он так обрадуется! Наверняка захочет сам с тобой обо всем поговорить.

Она пошла в другую комнату и принялась звонить по домашнему телефону:

– Да-да, выглядит нормально. Немного похудел. По-моему, от него пахнет спиртным.

Вскоре она вернулась.

– Я позвонила твоему отцу. Он будет дома к ужину.

– Очень хорошо, – ответил я. – Тогда я схожу в душ и немного отдохну в своей комнате.

– Поужинаем на крыше. Погода идеальная.

Ужин на крыше? Странно. У нас так никто не делал. Поблагодарив, я наклонился и поцеловал ее в щеку, но опоздал: мачеха все-таки успела еще раз напомнить о хорошей погоде.

В моей комнате ничего не изменилось: учебники по экономике, блокнот, незаконченное эссе для мисс Азиз, открытка от Лейлы, которую та подарила мне на день рождения в прошлом году. В шкафу оказалась чистая одежда, поэтому после душа я надел чистые боксеры и футболку и улегся на кровать. Вот бы машрабия со стороны уличной лестницы не так сильно просвечивала.

Когда я проснулся, за окном темнело. Услышав голос отца, я натянул джинсы и поднялся на крышу.

– Тарик. Мой дорогой мальчик, – сказал он и раскинул мне навстречу руки.

Я позволил себя обнять, а сам подумал, что отец как будто постарел. В его помятой шевелюре прибавилось седых волос, а стекла очков казались намного толще, чем раньше.

Мы сели за тайфор, уставленный виски, кока-колой и холодным пивом, которое родители, наверное, купили специально для меня. По такому случаю мачеха даже сняла с веревок все мокрое белье, и теперь я видел море до самого горизонта, от Марокко до Европы.

– Тебе удалось разыскать старых друзей твоей матери? – Отец говорил вкрадчиво, по-доброму.