Известие повергло Тихона Маркяныча в уныние. Нужно было срочно уезжать дальше, прибиваться к донцам. Звонарёв, разделяя опасения попутчика, сдвинул на затылок шапку, вздохнул:

— Согласен. Задерживаться ни к чему. Только бы фельдшера найти! Чтой-то Митрич заплошал. Со вчерашнего утра крошки в рот не взял и трясётся, как в лихорадке.

Тихон Маркяныч обеспокоился не на шутку. Проводив хуторянина, он вернулся к своей подводе. Несмотря на возражение снохи, забрал кувшинчик с барсучьим жиром, излечившим его от лёгочного недуга, и подошёл к повозке Звонарёвых. Настя и её дочь толстушка Светка от нечего делать чесали языками с двумя смешливыми молодайками из обоза. Дроздик лежал под тулупом, поджав ноги. Увидев над собой склонённое лицо старого товарища, ворохнулся, щуря глаза:

— Ты чё, Тиша? Зараз я встану...

— Ишь ты, прыткий! Лежи. Оно тольки видимость, а тепла нет. Не греет ишо солнце! От земли — холод... Свалило?

— Ажник свербит у грудях! Не продохну...

— В аккурат моя болесть. Еле вычухался! Вот, с барсука сало. Польёшься трижды в день по ложке — как рукой сымет!

Кабы не оно, лежал бы я на поповом гумне[47], рядом со Степаном. А вишь, окреп! И ты не шуткуй, Герасим, старательно лечись.

— Я согласный, буду, — слабо улыбнулся Дроздик.

В его глазах Тихон Маркяныч поймал непривычно печальное, жалкое выражение, подобное тому, какое бывает у тяжело заболевшей, преданной собачонки, и жалеючи спросил:

— Дюже трясёт? Могет, в больницу? Тут — город. Должно, врачи.

— Да обещал Василь фершала. Трошки подождём.

Тихон Маркяныч прикрыл полой тулупа подшитые валенки приятеля, поправил на его голове шапку. И вскоре, заметив Звонарёва с рослым молодцом в донском приталенном бешмете, принял незнакомца за фельдшера. Но, как оказалось, хорунжий, троюродный брат Василия, догонял по излечении полк Павлова, в котором воевал и был ранен.

— Подтвердилось! И лошадей реквизируют, и казаков мобилизуют, — взволнованно зачастил Василий Петрович, озираясь и кутая тощую шею шерстяным шарфом. — А ещё одна новость: приказано утеснять обозников. Безлошадных беженцев пересаживать на чужие подводы. Так что, Маркяныч, пора сматывать удочки. Отдохнём в каком-нибудь селе. Иначе — лабец, пойдём по миру с котомками... Вот он, Илья, свидетель!

— А иде ж фершал? — напомнил Тихон Маркяныч.

— Сбился с ног, город обошёл — никто не обозвался. Кому мы нужны? Даст Бог, выхворается Митрич. А нам править на Запорожье.

— К атаману Павлову, — пояснил станичник, сводя чёрные разлатые брови. — Там его штаб.

— Значится, снова через Днепр? — не без раздражения осведомился Тихон Маркяныч.