— А як же! Треба поздоровкаться...

И не успел Тихон Маркяныч опомниться, как дюжий полицай сгрёб его за бороду, развернул к себе спиной и, сбив шляпу на землю, прямиком повёл к сараюшке:

— Бреши, бреши... А я бачу, що ты — жид! И наряд жидовський. Добридень, пан жид!

— Я — донской казак! Куда ведёшь, ирод! — кричал старик, всё быстрей перебирая ногами, не в силах вырваться из цепких лап.

С разгону влетев в сенник и окунувшись в духмяный ворох, Тихон Маркяныч во гневе вскочил, отплёвываясь и выдёргивая из бороды колкие устюки. Не жалея кулаков, попробовал было высадить дверь. Но спущенный с цепи кобель с такой яростью стал лаять и метаться вдоль деревянной темницы, что от попытки освободиться пришлось отказаться. Угрозы заточенного в неволю старика, что «наши казаки зараз наскочат, выгладят ваши задницы шашками», тоже не помогли. И бог весть, чем бы всё обернулось, если бы не отыскал Тихона Маркяныча попутчик. Форма донского офицера возымела действие на пьяного полицая. Он проверил удостоверение хорунжего, «маршбефель», дорожный пропуск беженцев, и нехотя распрощался со старым казаком, принятым за еврейского священника.

С превеликим трудом напросились на ночлег к одинокой хозяйке. Степенная и рассудительная, с двумя платками на голове («щоб воши нэ завылыся»), она отвела скитальцам прихожую, где были стол с лавкой, худая кровать, а за плетнёвой загородкой хрюкал подсвинок. Вонь свиного закута пересиливала все иные запахи. Но в хате топилась печь — и этого было вполне достаточно.

Деда Дроздика положили на кровать. Остальные постелили на полу обветшалые одёжины. Предположение Ильи не оправдалось, с продуктами здесь было так же бедно, как и повсюду. Рабочим рудников отпускали хлеб, что при советской власти, по карточкам. Но ключевцам повезло! Тётка Гашка, всплакнув о сыне, угнанном в Германию на работы, накормила скитальцев кондером — пшённым супом, заправленным салом и лучком. Бабы, сомлев от сытости, тут же уснули. А казаки полночи курили. Перетолковали и решили поутру заняться тщательным ремонтом подвод, который не раз откладывали.

Но снова всё переиначилось.

Ключевской балагур, дед Дроздик, умер поздним утром, когда уже совсем рассвело и его земляки были на ногах. Вдруг вскинулся на локтях, всхрапнул и упал на спину, выгибаясь в предсмертной судороге. К нему бросилась Полина Васильевна, тревожно всмотрелась в бездыханное тело, в остановившиеся, запавшие глаза. Набежали со двора казаки, а Светка, наоборот, в испуге метнулась прочь.

Хозяйка настоятельно потребовала — от греха подальше — увезти покойника. И донцы не заставили ждать. В середине дня были уже верстах в трёх от села. Светка, дочь Звонарёвых, приметила кладбище, которое указывала им тётка Гашка. Свернули со шляха и по косогору поднялись к православным крестам.