— Потянем над берегом на Снигирёвку. А далее — на Кривой Рог. Я дорогу знаю, — подхватил Илья. — Дней за пять доберёмся. Да и с продуктишками, должно, там легче. Здесь на ораву такую разве настачишься?

Начало марта выдалось на южной Украине погожим. В полуденные часы уже припекало. В талой синеве трезвонили бубенцы жаворонков. На голощечинах бугров зазеленела первая кудельная травка. А в балках дружно ворковали ручьи, и бурый кисель дороги, истолчённой обозами, был вязок, как клейстер. Ехали, держась обочин, непаханых полос. То и дело встречались белёсо-тёмные горы рудников. Растянутые — вдоль шляха — посёлки.

Вёрст за тридцать до Кривого Рога, в селе Широком, ключевцам пришлось поневоле остановиться. Возница Звонарёвых терял последние силы, бредил. К тому же кибитка Василия Петровича нуждалась в срочном ремонте — на ухабах надломилась задняя дуга.

Не тратя времени даром, Тихон Маркяныч сменил тулуп на чёрное суконное пальто и такую же широкополую шляпу, которые сторговал за полведра кукурузы на бердянской толкучке. Одежда чудесно преобразила старика! Илья, помогавший Звонарёву ремонтировать подводу, похвалил:

— Тебя, дедушка, не узнать! У нас на улице, в Новочеркасске, профессор жил. Копия его!

— И мы не лаптем борщи хлебали! — горделиво повернул голову Тихон Маркяныч и, разгладив пятерней бороду, пошёл искать поблизости временное пристанище.

Улица с двумя рядами низких белёных хат под камышовыми и черепичными крышами млела в солнечном мареве. От ветвей рослых яблонь и вишен косо падали тени, изламываясь на каменных заборах. Вдоль них и ступал Тихон Маркяныч, выискивая места посуше.

Не без самодовольства и важности обратился старый казак к одним хозяевам, другим — и везде наотрез отказали, бесцеремонно выпроводили за ворота. Именно это возмутило больше всего! «Салоеды чёртовы! Жадобы! — гневался Тихон Маркяныч, идя от двора ко двору. — Хучь бы спросили, откель мы. Что надоть... А ну, полтора месяца в дороге! Немытые-нечесаные. На сухом пайке. Хучь бы в баню пригласили. Ни-ни! Хохол — он и есть хохол, огурцом зарежется! А не отдаст...»

За дощатым забором по двору важно сновал старый индюк, разложив хвост, разбойно неся свой зубчатый красный гребешок. Залюбовавшись на его пёстрое оперение, Тихон Маркяныч затарабанил в калитку. Из хаты медленно вышел детина в чёрной полицейской форме, стриженный под горшок. Увидев Тихона Маркяныча, он вдруг изумлённо вскинул брови, ухмыльнулся:

— Оце гарно! До мэнэ, пан раввин? Свиткиля ж?

— Да я не один, мил-человек, мы туточко с земляками. Пустишь переночевать?