— Да! Как подобает мужчине, — твёрдо ответил Сысоев на ироничный вопрос Фаины.

— А почему бы и нет? Люблю риск... А теперь давайте танцевать! Вы же меня пригласили в ресторан, чтобы танцевать... Послушайте, вам нравятся оперетты? Раньше терпеть не могла! А сейчас мелодии сами лезут в голову... Вы меня не слушайте... Такое редко бывает... А в Москву меня никто не отпустит. Или вы — волшебник?

Роман Ильич, не отводя мерцающих глаз, молча пригубил вина и улыбнулся:

— Иногда бываю!

На открытой веранде кружились пары. Среди посетителей преобладали офицеры и принаряженные дамы, курортницы. Трио музыкантов — пианист, барабанщик и контрабасист — играли репертуар Козина, аккомпанировали немолодой певице с коршунячьим носом и огромными чёрными глазами, ошеломляющей публику низкими, почти баритонными нотами. У Фаины путались мысли, и временами она пугливо озиралась, как бы убеждаясь, что всё это происходит на самом деле, а не во сне. Роман Ильич отменно водил её в танце, предупреждая малейшие движения. И необъяснимое желание быть покорной его рукам, ласковым и влекущим, возникло исподволь...

5

5

Неудачи на африканском театре военных действий, потеря южной России, вольнодумство прежде покорных союзников и множество иных, менее значимых причин заставило руководство Третьего рейха искать резервы для укрепления армии и успешного ведения тотальной войны. Только в марте, спустя три месяца после того, как власовский комитет заявил о формировании Русской освободительной армии (РОА), отдел пропаганды Верховного командования вермахта заинтересованно отнёсся к генералу-перебежчику, открыв в берлинском предместье Дабендорф школу пропагандистов. Тогда же вспомнили и о Павле Шаганове, уволенном из абвера. Капитан отдела пропаганды Штрикфельдт пригласил «эксперта по казачеству» к себе и поручил проинспектировать обучение в школе. Он же передал Павлу Тихоновичу просьбу атамана Краснова приехать в Далевиц, к нему на виллу, для важного разговора.

Чёрный «штейер» домчал по лесному шоссе к барачному городку школы, который раньше предназначался для содержания пленных французов. С трёх сторон лагерь окопали рвами, где, вероятно, укрывались от участившихся авианалётов. Ряды казарменных строений разделял просторный плац, запруженный курсантами в этот утренний час. Охранники проводили Павла Тихоновича к дирекции школы, но он не спешил встречаться с командованием, похаживал, толкался среди курсантов, которые свысока поглядывали на его цивильный костюм и шляпу. Все они носили немецкую униформу, с шевронами на правом рукаве — РОА. С радостью слушал Павел Тихонович русскую речь, южный казачий говор. Чуть в стороне, на футбольном поле, голые до пояса парни гоняли мяч, крича и по-мальчишески споря. Утро было росистым и прохладным, и футболисты норовили держаться не в тени, падающей от ближних сосен, а на солнце. Фигура и лицо одного из них показались Павлу знакомыми, он пригляделся, пройдя к воротам, и узнал Иванницу. Кубанец носился за мячом как угорелый, ничего не замечая в азарте! Его чёрный взмокревший чуб бился крылом, в глубокой ложбинке спины блестел пот. Призывный окрик Пётр воспринял с недовольством. Но, оказавшись у бровки поля, узнав есаула, заморгал от изумления: