— Мы просто так, в гости зашли. Трошки побеседовали, — как ни в чём не бывало говорила тётка Степанида от двери. — А будешь Варьку обижать, заявим в милицию. За беременных зараз строго наказывают!

3

3

После бурных октябрьских дождей Тиса взбухла, одичало и шумно неслась в плену каменистого русла, рвалась на глинистое прибережье. Понтонёры, возведя через реку мост, наблюдали, как идёт переправа. Комендант с подчинёнными уже находился на противоположном берегу, поглядывал в бинокль на спускающуюся с взгорья колонну корпуса. За спинами казаков зубчато вонзались в небо хребты Трансильванских Альп. Многие, многие из бойцов остались там навеки...

А в долине Тисы держалась теплынь. Бабье лето вплетало искристые паутинки в рыжие гривы клёнов, вязов, легковейно несло их над щетиной лугов и жнивьём. Яков, переводя под уздцы свою умную лошадь, Ладу, с зашоренными глазами ступающую по дощатому настилу, ощущал, как кропили разгорячённое лицо брызги, взлетающие от понтонов, как испуганно вздрагивала кобылка, косясь на изжелта-пепельную стремнину. Она ревела, тянула к себе! На глазах Якова рослый дончак, не дотянув до берега, шарахнулся от налетевшей на мост коряги, с ним вместе рухнул и казак. Он не выпускал повода даже в быстрине, закружившей их с конём, барахтался, плыл, огребаясь одной рукой. На повороте, на случайной отмели, конь встал на ноги, выбрался из потока, волоча за собой и клещерукого хозяина. Казак, похожий на цыгана, отфыркивался, стоя по пояс в воде, ждал спешащих на выручку товарищей.

— Экий недотёпа! Разве ж так с лошадкой обращаются? — проворчал кто-то, шагающий в строю впереди Якова. — Небось, лупил почём зря. Вот она и фордыбачится!

— Оно, и конячки разные по кровям! — не согласился его сосед. По прокуренному голосу Яков угадал земляка из Пронской, острослова Калашникова. — Норов дурачий, родовой. Хочь ты её целуй, хочь бей. У моего батьки был один такой, соловый. Как собака кусался!

— Быстрей топайте! — грубо поторопили позади.

— Успеешь! — съязвил Калашников, оглядываясь. — На блины к тёще, что косой машет...

На привале, в ожидании полевой кухни, Яков отошёл к стайке осин на берегу оросительного канала, где паслась его лошадь. Вторую ночь в коротком походном забытьи ему явственно виделась мать. Принаряженная, ещё совсем не старая. Они вдвоём стояли у двора и ждали кого-то. Вроде бы отца. И она спрашивала у Якова, не идёт ли тот по дороге... Светлое лицо в расщепках морщин, и взгляд её любящих глаз, и голос, самый дорогой голос на свете, — вся она была рядом с ним, излучая тепло и особенную материнскую нежность. И он ощущал, проснувшись срыву, палящую тревогу, и жалость, и тоску — острую и покаянную. Отца Яков по-прежнему простить не мог. И твёрдо считал, что служба у немцев, атаманство привели к роковой случайности. Ведь не в отца же он стрелял, а в предателя с фашистским флагом! Если бы знать тогда, кто это... Тяжелей всего было думать о матери. Она не только осталась одна, но и, потеряв мужа, вынуждена отступать с немцами, навеки покидать родной край. Уж она-то, простая казачка, ни в чём не повинна. А больше всего горя обрушилось именно на мать!..