В эти дни Каптах смертельно мне надоел, он без конца пичкал меня едой, хотя я совсем не чувствовал голода и мог бы удовольствоваться только вином. Я испытывал беспрерывную жажду, которую могло погасить только вино, ибо спокойнее всего и разумнее всего я бывал в те минуты, когда хмель все удваивал в моих глазах. Я знал, что все совсем не такое, каким кажется, ведь у пьяного все двоится, но именно в двоении заключалась, по-моему, суть всякой истины; когда же я терпеливо старался объяснить это Каптаху, он не слушал меня, а требовал, чтобы я лег, закрыл глаза и успокоился. Мне же казалось, что я и без этого спокоен и хладнокровен, как дохлая рыба в оливковом масле, и я не хотел закрывать глаза, потому что тогда мне виделось только что-нибудь неприятное – например, объеденные добела человеческие кости в гниющей воде или некая Минея, которую я когда-то очень давно знал и помнил, как замечательно она исполняет сложный танец перед ползучим гадом с бычьей головой. Не желая закрывать глаза, я пытался взять свою палку, чтобы прибить Каптаха, который мне очень надоел, но рука моя так ослабла от вина, что он без труда отнимал палку. Очень дорогой нож, который я получил в подарок от хеттского начальника портовой стражи, он тоже спрятал, так что я его не нашел, хотя с большим удовольствием посмотрел бы, как из моей вены течет кровь. Каптах был так нахален, что не позвал ко мне Минотавра, несмотря на мои настойчивые требования, ибо мне хотелось поговорить с этим, как мне казалось, единственным человеком на свете, который до конца понял бы меня и мои мучительные мысли о богах, об истине, о наших верованиях. Каптах не принес мне даже окровавленную бычью голову, чтобы я мог поговорить с ней о быках, о море и о танцах. Даже такой ничтожной просьбы он не захотел выполнить, так что не напрасно он мне надоел.

Теперь я, конечно, понимаю, что тогда, очевидно, был болен, и уже не могу вспомнить всего, о чем тогда думал, поскольку вино путало мои мысли и разрушало память. Но мне кажется, что именно вино помешало мне тогда сойти с ума и помогло пережить самое страшное время после гибели Минеи и утраты веры в богов и добро. Поэтому я и теперь говорю тому, кто приходит ко мне с головой, посыпанной пеплом, и в разорванных одеждах: «Нет такой печали, которой не смягчило бы вино. Нет такой потери, которую вино не помогло бы перенести. Пей вино, и печаль твоя утонет в нем, как мышь в горшке с водой, не обращай внимания, если оно сначала покажется тебе горьким, ибо чем больше пьешь, тем вкуснее оно становится, и скоро твоя печаль покажется тебе далеким облаком на небе».